Баллада о кулаке (сборник)
Шрифт:
— Коновалы! — презрительно бросил Государев Советник. — Цирюльники для кровопускания! Между прочим, когда я еще в позапрошлом году предлагал учредить стипендии на факультете наказаний, открыв специальный курс «развязывающих языки», — меня упрекнули в отсутствии гуманности! А теперь какой-то монах смеется над государевыми чиновниками! Позор! Стыд и позор!
— Вот поэтому, господин советник, именно вам и поручается...
Спасительная дверца была совсем рядом, но Змееныш не трогался с места. Монах, захваченный на дороге Цветущих Холмов?! До сих пор молчит? Быть не может! Лазутчик
Опять же: сведения, которые должен дать монах-изменник, кем бы он ни оказался, могли означать только одно — готовится штурм обители правительственными войсками.
— Выходи! — приказал Государев Советник, и Змееныш послушно вышел. Они были одни в кабинете.
— Ты слышал?! — возмущению сановника не было предела. — Так и передай моему другу Бао: грядет конец света! Бездельники из Восточных казематов почти две недели не могут разговорить простого монаха! Впрочем, не надо, не передавай... к делу это отношения не имеет.
Змееныш же полагал обратное:
— Позднорожденный осмеливается спросить: разве не всех преподобных отцов из столичной тайной канцелярии казнили для устрашения?
— Не всех. Этого доставили на следующий день после публичного умерщвления, и государь повелел сохранить ему жизнь. Разумно, хотя и с опозданием: стоило оставить в живых троих-четверых — глядишь, у кого-то язык оказался бы не столь неповоротливым! Впрочем, не мне, скудоумному, судить поступки Сына Неба...
Змееныш кончиками пальцев взъерошил оперение шелкового павлина.
— Позднорожденный дерзко напоминает: высокий сановник обещал исполнить его просьбу!
— Проси, — кивнул Государев Советник.
— Я, подданный, безрассуден и глуп, — повторил Змееныш первые слова доклада судьи Бао. — Если определять мне наказание, то и десяти тысяч смертей окажется мало...
Лазутчик помолчал, машинально погладил макушку и брезгливо отдернул руку — ощутить под ладонью мокрые от испарины волосы было неприятно.
— Я прошу разрешения присутствовать при инспекции Восточных казематов, — твердо закончил он.
— Зачем? — Неприятно прозвенела сталь; и нахохлившийся воробей снизу вверх заглянул в глаза Змеенышу.
Лазутчик не отвел взгляда.
— Я слышал, под пытками говорят все. И поэтому хочу увидеть человека, сумевшего промолчать. Полагаю, если подождать до того дня, когда Шаолинь и впрямь будет разрушен, — мне и вовсе не доведется лицезреть подобное чудо.
Сановник медленно подошел к окну и неуловимым движением сцапал самую назойливую муху.
Подержал в кулаке, прислушиваясь к жужжанию, и резко сжал пальцы.
«Сейчас склюет!» — подумалось Цаю; но он не стал уточнять, кто склюет и кого именно.
Тишина.
— Хорошо, — только и ответил Государев Советник, автор трактата «О пяти видах наказаний»; человек, не способный выпить яд, прежде чем не подготовит дела для сдачи преемнику.
— Хорошо.
В допросной зале было невыносимо жарко.
Всем: чиновнику-дознатчику, время от времени снимавшему шапку и утиравшему лоб огромным платком; сидевшему в углу писарьку, бумагомараке весьма преклонного возраста, клевавшему носом над чернильницей с тушью; помощникам палача, возившимся подле дымящихся жаровен с инструментом...
Двоим мастерам заплечных дел — ну этим, пожалуй, было жарче остальных (если не считать, конечно, пытуемого)! Попробуй-ка в эдакое пекло намахаться от души батогами, особенно если тебя насквозь сверлит взгляд чиновника, а треклятый узник даже не стонет, мешая определить степень устрашения и готовности ответить на вопросы! А еще раз! А сплеча! И с оттяжкой! Да тише ты, недоумок, пришибешь под горячую руку — с тебя же и спросят шумным спросом!
Ох и жарища...
Сегодня к тяжелым батогам добавилось усиление пыточного довольствия: с узника не стали снимать шейную кангу, а прямо с колодой поставили на колени и зажали в тиски кончики пальцев. Обычно это помогало сразу: дергаясь под батогами, человек с кангой на шее вынужден был мучительно напрягать плечи и заодно причинять дополнительную боль самому себе — тиски держали крепко, и нередко судорога от ласки батога приводила к вывиху суставов пальцев.
Но дело близилось к вечеру, а толку было чуть — один еле слышный стон за все время.
— Огнем надо! — тихо бурчал подмастерье-заплечник, раскладывая на холстине ряд щипцов и клещей. — Огонек — он завсегда говорило развязывает... самое милое дело! Помню, года три назад, еще при девизе Вечной Весны, изменщика-телохранителя работали — ох и детинушка был! Батог отскакивал! А как каленую спицу сунули туда, где у него не кругло, — мигом запел: винюсь, каюсь, злоумышлял и готов претерпеть!.. Вот и этого бы, преподобного, — огоньком...
— Жаль, Сым-Хватала слег, — вторил ему собрат по ремеслу. — Старенький он, Хватала, забывать все стал, я ему одно, он мне другое... а как пытуемого увидит — куда годы и деваются! Орел! Закогтит, и клещей не надо! Одна беда — учеников не берет. Болтали караульщики, будто девку какую-то учит... врут небось! А я просился — так он мне в рожу дал! Несильно, правда... он старенький, а я ж не пытуемый, чтоб мне со всей силушки прикладывать...
И оба подмастерья согласно закивали головами, — видно, уважали слегшего Сыма-Хваталу, и жалели, что не берет тот учеников.
А насчет девки — это, конечно, враки...
В толстую дубовую дверь забарабанили кулаками. Нет, даже не кулаками, а древками алебард. Чиновник мигом нацепил шапку и принял достойный вид, а палачи покосились на него и приостановили махание батогами. Мало ли кого принесла нелегкая, ежели так колотят?!
— Государев Советник с инспекцией! — рявкнули от входа (писарек, невзирая на почтенный возраст, уже успел метнуться и поднять засов).
Палачи переглянулись и обрадованно утерлись — перерыв, значит!