Человек из тени
Шрифт:
Но я знаю, что ничего не получится.
Потому что рука, которая держит пистолет… дрожит.
Нет, она не просто дрожит, она трясется.
Я закрываю глаза и опускаю руку. Питер громко хохочет:
— Смоуки! Возможно, я слишком рано заговорил. И вы по-прежнему нуждаетесь в терапии.
Я чувствую, как на меня накатывает паника. Медленно, как волна на пляж ночью. Я смотрю на Бонни и с удивлением вижу, что она не сводит с меня глаз. В ее глазах доверие.
Я моргаю, лицо Бонни превращается в мутное пятно. Снова моргаю.
Злые глаза. Никакого доверия.
В моих ушах слабый звон.
Звон? Нет… Я наклоняю голову, чтобы лучше слышать. Это голос. Слишком слабый, слишком далекий, трудно различить.
— Смоуки? Вы с нами?
Голос Хиллстеда, и снова передо мной лицо Бонни.
Я в шоке, я понимаю, что теряю рассудок. Прямо здесь, прямо в эту минуту. Как раз тогда, когда он мне больше всего нужен.
Милостивый Боже.
Я откашливаюсь и заставляю себя заговорить.
— Ты сказал, нам надо поговорить. Так говори. — Мои слова не звучат убедительно, но по крайней мере они звучат разумно.
Пот стекает по мне ручьями.
Он недолго молчит.
— Неужели вы думаете, — начинает он, — что я сожалею, что попал в такую ситуацию? Если вы так думаете, то ошибаетесь. Мой отец научил меня придерживаться определенного стандарта. Он очень любил повторять: «Не важно, сколько ты прожил, важно, насколько великолепно ты убивал, пока был жив». — Он прищурясь смотрит на меня. — Понимаете? Быть верным своим предкам, следовать примеру Человека из тени — эта заповедь не подразумевает только убивать проституток и дразнить полицию. Это своего рода… искусство. Тут речь идет о характере убийства, не только самом действии. — В голосе звучит гордость — Мы режем вас первоклассным серебром и пьем вашу кровь из хрустальных бокалов. Мы душим вас шелком, а сами носим «Армани». — Он выглядывает из-за Бонни. — Убить может любой дурак. Мы делаем историю.Мы становимся бессмертными.
«Тяни, тяни время», — думаю я. Потому что снова слышу слабые голоса в голове и знаю, знаю точно: то, что они говорят, важно.
— У тебя нет детей, — говорю я. — Значит, все на тебе кончается. Это к слову о бессмертии.
Он пожимает плечами:
— Эти гены снова всплывут. Кто сказал, что он не посеял свое семя в других местах? Кто сказал, что этого не сделал я? — Он улыбается. — Я не был первым, сомневаюсь, что я буду последним. Наша раса выживет при любых обстоятельствах.
Меня посещает единственная и ужасная мысль: «Неужели я не хочуспасти Бонни? Неужели в глубине души я считаю, что спасение Бонни будет несправедливостью по отношению к Алексе?»
Моя рука с пистолетом, лежащая на коленях, трясется.
Голос в голове звучит слабо, но все настойчивее.
Я хмурюсь:
— Раса? О какой расе речь?
— Первобытных охотников. Двуногих хищников.
— А, верно. Все то же дерьмо.
Сердце пропускает удар, когда я вижу, что рука, держащая нож у горла Бонни, сжимается так, что белеют костяшки пальцев. Но он тут же расслабляется и хихикает.
— Сейчас скажу, к чему я веду, что самое главное, Смоуки, радость моя. Это не важно, что вы меня поймали. В конечном счете я был настоящим. Куда более настоящим, чем мой отец. Он
Впервые с того момента, как начала трястись рука, голос у меня в голове замолкает. Вкрадывается тревога.
— Какие такие предложения?
— Несколько шрамов на всю жизнь, Смоуки. Я хочу оставить на вас свой след и дать вам кое-что взамен.
— О чем ты толкуешь, мать твою?
— Если я скажу вам: «Застрелитесь, и я отпущу Бонни и Элайну», вы мне поверите?
— Разумеется, нет.
— Конечно. Но если я скажу: «Порежьте себе лицо, и я отпущу Элайну…»
Моя тревога нарастает. Я снова начинаю потеть.
— А-а… видите? В этом и удовольствие иметь дело с такими ставками, Смоуки. Вам придется подумать, не правда ли? — Он смеется. — Тут много вариантов. Например: ничего не делайте, продолжайте сидеть, ждите, когда я их отпущу — или убью. А можете исполосовать себя ножом — и все останется по-прежнему… Или порежьте себя, и я действительнодевочку отпущу, такая возможность делает рассмотрение сценария номер два целесообразным. Нет, правда, а вдруг я сменяю Элайну на удовольствие видеть, как вы себя уродуете…
Я молчу. Тревога вызывает тошноту. Мне нужно хорошо подумать. Хиллстед делает ужасные ставки, но вынести можно. Как и в любой игре, я могу проиграть, но приз, который я получу, если выиграю… Стоит ли он того, чтобы бросить кости?
Возможно, что стоит.
«Нет, нет, нет! — вопит дракон. — Похрустим его костями!»
«Заткнись», — говорю я.
Другого голоса не слышно. Он есть, но молчит. Ждет развития событий.
— Так ты делаешь это предложение, Питер? — спрашиваю я.
— Разумеется. Там в кресле между сиденьем и бортиком лежит нож.
Я кладу пистолет на колени и провожу пальцами вдоль подушки сиденья. Я чувствую холодную сталь. Я нахожу рукоятку и вытаскиваю нож.
— Взгляните на него.
Я смотрю. Нож охотничий. Специально для резки плоти.
— Шрамы, — бормочет Хиллстед. — На память. Как… кольца на дереве, отмечающие проходящее время.
Один глаз выглядывает из-за головы Бонни и смотрит на меня. Я вижу, как он ощупывает мое лицо, чувствую его взгляд на себе физически. Вот он пробегает по моим шрамам, как мягкая рука. Я сознаю, что он вроде как ласкает их.
— Я хочу оставить на тебе свой след, моя Абберлайн. Я хочу, чтобы ты вспоминала меня, глядя в зеркало. Всегда.
— И если я это сделаю?
— Тогда я этим же ножом разрежу путы на Элайне. Что бы дальше ни случилось, она уйдет отсюда живой и относительно невредимой.
Элайна пытается что-то сказать через кляп. Я смотрю на нее. Она качает головой. «Нет! — кричат ее глаза. — Нет, нет, нет…»
Я смотрю на нож. Думаю о своем лице — дорожной карте боли. Потеря всего — вот о чем напоминают мне мои шрамы. Может быть, новый шрам будет напоминать мне о спасении Элайны. Может быть, это будет просто еще один шрам. Возможно, мы все здесь умрем, и меня похоронят с незажившей раной.