Чистая речка
Шрифт:
Он сплюнул, попал на стенку, растер плевок ногой и ушел, больше всего сейчас напоминая волка из «Ну, погоди!», когда с ним случилось все плохое, что может случиться в мультфильме. В жизни после этого никто жив не остается.
Как удивительно. Ведь все происходит только в голове и в душе у Паши. Он даже не знает про поцелуй – иначе бы он его комментировал, если бы подсмотрел в окно. И не стал бы он спокойно смотреть, разбил бы окно – его раненую душу до конца бы разорвало. Нет, он просто все придумывает и от собственных фантазий и страхов взрывается. Ад внутри нас – я совсем недавно читала в одной книжке.
Анна Михайловна покачала головой.
– Да, Руся, я не могла даже предположить по письмам… Что у тебя тут все так… Писала мне такие детские письма… И на фотографии – такой ребенок с грустными наивными глазами…
– Мам… – Андрей умоляюще посмотрел на мать.
– Сынок… – Анна Михайловна сдвинула пакеты, зачем-то разгладила их края и решительно встала. – Давай-ка мы с тобой поедем.
– Поедем? Куда?
– Домой, сынок.
– Прямо сейчас? Мам…
– Да. Руся, прости. Нам надо ехать. Я… я просто не готова. Я не могла себе представить. Не знаю, о чем с тобой говорить. Прости. Не думаю, что это все нужно Андрею видеть.
– Мам… – Андрей перегородил ей дорогу. – Ты же хотела, чтобы я увидел, как живут дети в детском доме. Вот, я увидел. Зачем иначе ты меня взяла с собой? Или я должен был поесть с ними, посмотреть на их кровати и уехать обратно?
– Сынок, ты все правильно говоришь… Поехали. Давай, Руся, гм… держись, – Анна Михайловна, крепко держа Андрея за руку, похлопала меня по плечу.
Тот попытался высвободиться.
– Мам, я никуда не поеду.
Анна Михайловна подняла брови.
– В смысле?
– Не поеду. Зачем мы столько сюда добирались? Да и не в этом дело… – Андрей растерялся, я видела, что он не знает, что сказать. – Мам…
– Андрей… На минутку можно тебя? – Анна Михайловна подтолкнула сына к выходу, обернулась ко мне. – Руся, мы сейчас.
Андрей тоже обернулся и посмотрел на меня. Я его не знаю совсем. И я его знаю, знала раньше, понимаю все, что он хотел тогда сказать, но промолчал. И что он совсем не так думает обо всем, как его мать, и что ему стыдно за ее реакцию, и что реакция понятна, и Анна Михайловна – очень хороший, добрый человек.
Я осталась за дверью. Вот это да. Спасибо, конечно, Паше. Но что уж такого она увидела? Разве этого не может быть в городе? Даже в самой Москве? Что, там нет любви и ревности? Нет хулиганства, нет мата? Нет таких, как Паша? Представить себе не могу, что еще месяц назад мне нравился Паша. Я думала, что он мне нравится. Сколько всего изменилось за это время!
За последний месяц я не раз вспоминала известное выражение: «Русская женщина не скажет “люблю”, скажет “жалею”». Что, значит, я нерусская? Мне безумно жалко Пашу, чем дальше, тем больше, я чувствую свою вину. Но я его совсем не люблю. Если раньше я еще сомневалась, то сейчас – точно нет. Мне не нравится в нем то, что раньше нравилось. Даже не нравится, как он молчит. Потому что я знаю теперь, о чем он молчит, что у него в голове, когда он так пристально и как будто спокойно смотрит на меня. Но мне его при этом жалко. И к любви моя жалость никакого отношения не имеет.
Я подождала минут пять. Мне показалось, или я услышала звук отъезжающей машины? Я выглянула во двор. Дядя Гриша, ковыляя и бормоча что-то, шел закрывать ворота.
– Откроешь,
– Они уехали, да, дядя Гриша? – на всякий случай спросила я, хотя все было ясно.
– Уехали, девка, уехали… Ну, начудила ты… Всех мужиков перебаламутила…
Дядя Гриша запер ворота и сел на бочку. Постучал рядом с собой.
– Сядай, поговорим.
– Я постою, дядя Гриша. Я запах дыма не переношу.
– Не переносить она! – Дядя Гриша закурил и глубоко-глубоко затянулся. – Вот откуда ты такая-то, а? Все переносють, все курють, она нет!
Я не стала спорить с дядей Гришей. Мне так тошно вдруг стало на душе, что, если бы я переносила дым, я бы тоже, наверно, закурила его козью ножку. Хотя это не выход. Тому, кто курит, ведь так же плохо. Это просто самообман.
– Чо рванула-то барыня? Не понравилоси ей здеся?
– Барыня? – невесело засмеялась я. – Анна Михайловна? Почему барыня?
– А кто ж она? Барыня и есть… Все мальчонку свово на короткой привязи держить… Соскочить, не удержить… Чо, и ему ты башку свярнула? Мать яво в машину аж силком запихивала, дак он всю шею вывярнул, уезжать не хотел…
Я молча пожала плечами.
– Что, слово како знашь, что они все так бесятся? А, девка?
И с дядей Гришей разговор у меня не заладился. Нет. Не хочу об этом говорить. Никакого слова я не знаю. Почему уехала Анна Михайловна, до конца понять не могу. Как она поедет ночью по нашей дороге – просто ужас, думать не хочется. Тут днем-то не проехать. Андрей… Лучше бы я его никогда не видела. Теперь я знаю, что он есть на свете. И что я его, может быть, никогда больше не увижу. У меня даже телефона его нет. Адрес есть! Почтовый! Очень смешно! И ВКонтакте, наверно, он есть. И я могла бы его найти, если у них фамилия одна. Правда, фамилия у Анны Михайловны простая – Сергеева. Представляю, сколько в Москве мальчиков с именем Сергеев Андрей… Но я сама искать его точно не буду.
Я прошла несколько раз вокруг дома, чтобы успокоиться, собраться с мыслями. Я слышала, как хлопнула входная дверь. Голосов никаких не раздалось, я решила, что послышалось. Нет, не послышалось. Раздались быстрые шаги, и высокая худая фигура направилась прямиком в мою сторону. Паша мается, не знает, куда себя деть, меня ищет.
– Руська… – Паша рванулся ко мне, схватил меня за плечи и попытался поцеловать.
– Паш, Паш… Подожди, пожалуйста, – я всячески уворачивалась.
Он и так и сяк тыкался в меня носом, обмуслив мне все лицо, не добился своего, изо всей силы отбросил меня, так, что я пролетела пару метров и затормозила, только стукнувшись о стенку дома.
– Ну, ты придурок… – повторила я то, что уже сегодня ему говорила, потирая больно ушибленное плечо.
– И это все? Все, что ты можешь мне сказать? Я тебя люблю! – заорал Паша.
– Паш, не ори так, я прошу тебя. На посмешище всем.
– Я – посмешище? Я?!!
– Ты, ты, когда так орешь. Ну, пожалуйста, Пашенька…
Услышав, что я заговорила мягко, Паша снова подошел ко мне и опять начал обнимать и пытаться целовать.
– Паш, да что у тебя, гормональный выброс, что ли? Ну что ты? – С большим трудом я убрала его руки.