Что знает ночь?
Шрифт:
Джон поднял голову, встретился с ним взглядом.
— Как ты объяснишь столь странное поведение Энди Тейна?
— Пока не знаю, но со временем объясню. Я нашел связь между Ризом Солсетто и Энди. Это и есть ответ. Мне просто надо с этим поработать.
— Какую связь? — изумился Джон.
— Солсетто продавал девочек, продавал наркотики, продавал спиртное, занимался рэкетом, воровал, подделывал документы. Назови преступление, и можно указывать на Солсетто пальцем. И еще он давал взятки. Список длинный, как член Кинг-Конга. Копы, городские чиновники. Я нашел целый гроссбух под вторым дном ящика прикроватной тумбочки. Он записывал каждую взятку — сумма,
— Они не могли иметь с ними никаких дел.
— Возможно, и могли. Возможно, они в чем-то участвовали с Тейном и Ризом, и все пошло не так. По-крупному. Риз потерял хладнокровие, что случалось с ним не раз. Энди Тейн видит, что его мир рушится, приходит к выводу, что месть — наилучший выход, что-то в этом роде.
Джон посмотрел на небо, ястреб улетел. Он видел только его отражение в столе. Задался вопросом, а был ли настоящий ястреб или отражение появилось само по себе.
— Я думаю, сейчас тебе эта версия кажется убедительной, но это не так. Улики совсем не такие, как ты их себе представляешь.
— По мне лучше тратить время на поиски улик, чем искать призрака, или о ком ты там говоришь.
— Если еще одну семью вырежут седьмого ноября, что мы тогда будем делать?
— Продолжать искать улики. Если твое объяснение правильное, что мы можем сделать?
— Возможно, ничего, — признал Джон.
Лайонел оглядел большой двор, задержал взгляд на кедре. Он выглядел усталым, даже вымотанным донельзя и преждевременно состарившимся. Сказывалась работа в отделе расследования убийств.
Наконец вновь посмотрел на Джона.
— Послушай эта чертовская ноша, которую ты таскал на себе все эти годы, убийство всей твоей семьи. Раньше ты с кем-нибудь делился?
— Никки знает. Всегда знала. Только Никки, Берчард и ты. Но я не пошел с Берчардом настолько далеко, чтобы предположить… что это вновь сам Блэквуд. Ты ему скажешь?
Лайонел покачал головой.
— Нет. Сколько ты еще побудешь в отпуске?
— Две недели.
— Может, тебе продлить отпуск, пока ты не разберешься со всем сам? Пока в голове у тебя не прояснится. Ты понимаешь, о чем я?
— Да. Может, попрошу еще тридцать дней.
Лайонел начал отодвигать стул от стола, потом пододвинул вновь, наклонился вперед, положил руки на толстое стекло.
— У меня такое ощущение, что я тебя подвел.
— Ты никогда не подводил. И теперь тоже.
— Не будет ли тебе проще сказать, что ты действительно думаешь, когда тебе в голову приходят эти мысли о призраке?
— Мне приходится глубоко вдохнуть и сглатывать слюну, — признал Джон.
— Видишь, проблема есть. Я помню все эти старые фильмы, они были старыми еще в моем детстве, в которых что-то стучит в ночи, возможно, и не сверхъестественное, но чернокожий всегда говорит: «Ноженьки, не подведите меня сейчас» — и бежит в какое-то безопасное место. Когда я видел такое, меня это ужасно раздражало.
— Меня тоже.
— Поэтому
— Передай своей маме, что она сделала потрясающую работу.
— Ты говоришь, учитывая, с чем ей пришлось работать?
Джон улыбнулся.
— Это просто чудо.
Когда они поднялись, подул ветерок. Опавшие листья заскользили по траве, шурша друг о друга, прибавляясь к тем грудам листьев, что уже лежали у беседки и забора, отделявшего двор от заросшей лесом лощины. Обычный ветерок.
41
После утренних уроков с детьми Николетта поднялась в студию на третьем этаже с намерением добиться значительного прогресса с картиной, изображающей Заха, Наоми и Минни. Она отлично выспалась — в эту ночь ей ничего не снилось — и чувствовала себя отдохнувшей и жизнерадостной. Однако вернувшись к незаконченному полотну, она ощутила ту же тревогу, что и прошлым вечером. Ей по-прежнему казалось, что это картина об утрате и отчаянии, хотя она намеревалась выразить в ней совсем другие чувства.
Николетта решила не прикасаться к картине несколько дней и вместо этого сделать предварительные композиционные наброски для следующей картины. Она перенесла вазу с розами смирения и термос подкрепляющего чая с высокого стола у мольберта на высокий стол у чертежной доски.
Обычно она работала в тихой студии. Для нее живопись являлась не только образами, но и музыкой, звучащей в голове, поэтому иногда реальная музыка отвлекала от внутренней мелодии.
Но нынешним утром, одеваясь, она смотрела новости, узнала об ужасной истории с копом-убийцей и уничтожением целой семьи и никак не могла отделаться от мыслей об этом. В тихой студии фотография Давинии Вобурн, показанная по телевидению, снова и снова возникала перед мысленным взором Никки, словно образ призрака, материализующегося из облака эктоплазмы. Она запрограммировала проигрыватель на несколько часов компакт-дисков Конни Довер, [23] надеясь, что призрачная кельтская музыка отвлечет ее от призрачного лица этого несчастного ребенка.
23
Довер, Конни — известная американская вокалистка и автор песен.
Несмотря на новости и тревожащую картину с изображением детей, настроение дома оставалось веселым и радостным. Давящая атмосфера последних дней, которая так резко исчезла днем раньше, никак не давала о себе знать… до десяти минут третьего.
Никки доводила до ума третий вариант предварительного наброска, когда настроение дома поменялось так разительно и внезапно, что она посмотрела на часы, словно хотела зафиксировать точный момент автомобильной аварии на улице или первые мгновения рокового пике авиалайнера.
Она начала подниматься из-за чертежной доски, будто вдруг возникшая ситуация требовала ее внимания, но замялась и вновь села. Она не слышала шума, или воплей, или тревожных криков. В доме царили тишина и покой, как и минутой раньше, в 14:09.
Подумав, она решила, что перемена настроения, конечно же, у нее. Дом не мог менять настроение, как не мог менять мнение о чем-либо.
Тем не менее внезапность такой трансформации выглядела странно. Никки не страдала маниакально-депрессивным психозом. Не падала в пропасть депрессии и не чувствовала, будто ее сердце возносится к небу, как шарик, наполненный гелием.