Давай поженимся! (сборник)
Шрифт:
— Лара, ты меня подлецом считаешь?
— Я тебя не считаю и никогда не считала. Я тебя любила до самозабвения, до забвения элементарной женской гордости.
— И я тебя люблю! Ты — женщина, которая вписывается в мою натуру с точностью до молекулы.
— Прекрасно! Чтобы услышать от него слова любви, надо было забеременеть и показать на дверь. Максим, иди ты к черту! То есть вон из моего дома!
— Ты орешь!
— Ору, имею право.
— Лара?
— Что еще?
— Ты не понимаешь, что делаешь мне страшно больно?
— Разве? — сникла Лара
— Мне проще, когда моя дочь…
— Сын…
— Заткнись! Когда моего ребенка в качестве бонуса во мхи бросают? Ты полагала, что я, пузо набив твоим ужином, сытый и довольный, выслушаю твою информацию о беременности и замужестве с ботаником, жирные губы вытру, салфеточку рядом с тарелкой положу и довольный восвояси уйду?
— Полагала. Хотя про салфетки все время забываю.
— Салфетки — к дьяволу! Как ты можешь любить меня, если держишь за бесчестного негодяя?
— Сердцу не прикажешь.
— Лара! Дура ты дура! Только любимая женщина может ударить по самолюбию так, что самолюбие в пыль разнесет. Но я тебя прощаю. Ты просто ошиблась. Выйдешь за меня замуж?
— Нет.
— Но ведь ты хотела?
— Было.
— А теперь, когда повод в твоей селезенке, когда я умоляю, выкобениваешься?
— Максим, повтори!
— Что повтори?
— Предложение руки и сердца.
Он набрал воздуха в легкие, опустился на одно колено, протянул Ларе руку и притворно пафосно, хотя на самом деле искренне, стыдясь и радуясь своему порыву, произнес:
— Миледи! Окажите мне честь быть вашим мужем.
Лара выдержала паузу и сказала:
— Прекрасно! Тут занавес падает. Спектакль удался, публика рукоплещет. Вставай с колен, еще на поклон выходить. Поклоны отвешивай за моей дверью.
Максим уронил голову и руки, из коленопреклоненного положения плюхнулся на пол, оказался в углу между стеной и мойкой. Сидел точно пьяный, не удержавшийся на ногах, свалившийся куда ни попадя.
— Театры и кино отменяются, — говорил он, явно набирая злости. — В пятый раз спрашиваю. Давай поженимся?
— Нет.
— Я буду хорошим мужем и прекрасным отцом нашей дочери.
— Это сын.
— Не доказано. После сына может быть и дочь.
— Уже не твоя.
— Лара! Я не знаю, чего мне больше хочется, убить тебя или носить на руках до рождения… ребенка, скажем общё. У меня такое чувство, будто на работу нанимаюсь, уже отказали три раза, дальнейшие попытки нелепы, а я все тыркаюсь.
— Пьете, молодой человек, курите? Сено едите? Вы можете составить команду с людьми или с животными?
— Очень смешно. Спасибо за возвращенную шутку, не мою, заметим! А чаю еще заваришь? Во рту Сахара и Каракумы вместе взятые.
— В чашке чаю не отказывают даже врагу. Вставай с пола, что ты валяешься как забулдыга?
— Забулдыге я сейчас позавидовал бы, — пробормотал Максим, поднимаясь. — Ни проблем с бизнесом, ни с беременными капризными бабами.
— Это ты про меня во множественном числе? Или ситуация для тебя привычная?
— Насмехайся, чего ж не лягнуть отказника.
Лара
— Ведь я знаю, что ты меня любишь, — проговорил Максим, — три года и четыре месяца мечтаешь, чтобы мы поженились. Каюсь, я не проявлял никаких попыток узаконить наши отношения, даже напротив. Но в конце концов, тысячи людей вступают в брак, потому что ребенка нечаянно заделали. И сотни из этих тысяч живут вполне сносно.
— Он не хотел быть подлецом и стал по осени отцом. Максим, я не считаю тебя подлецом, и от тебя не требуется благородных жестов.
— Конечно, благородный у нас только Витя Сафонов. В глаза его не видел, а придушить хочется отчаянно. Лара, это похоже на тупое упрямство. Я как бы спрашиваю тебя: сколько будет дважды два? Мы оба прекрасно знаем ответ. Но ты не хочешь произносить «четыре». По причинам мне совершенно непонятным. Покуражилась и хватит. Какого лешего тебе надо?
— Максим, если бы ты действительно хотел, чтобы мы были вместе, то давно бы сюда переехал, и мы жили бы как супруги, пусть без регистрации, в так называемом гражданском браке, но вместе. Засыпали и просыпались, ходили в гости, ездили в отпуск, встречали новый год и ссорились из-за того, какую программу по телевизору смотреть. Я бы каждое утро видела, как ты бреешься. Мне кажется, что мужчина принадлежит тому дому, где бреется, той женщине, что видит эту рутинную процедуру. Меня мужское бритье почему-то умиляет и даже возбуждает. Наверное, потому, что я никогда не испытывала, как это: напенить лицо, водить по нему лезвием… Чертовски эротично. Когда ты брился по утрам в моей ванной, мне до дрожи хотелось видеть это снова и снова.
— Прав старикашка Фрейд: никогда не догадаешься, какие тараканы бегают в женской голове.
— Не перевирай Фрейда. Он говорил, что на великий — заметь, великий! — вопрос не было дано ответа, и он сам, Зигмунд Фрейд, несмотря на тридцатилетний опыт изучения женской души, не может сказать: чего хочет женщина? А ей лишь и надо — видеть, как по утрам бреется любимый мужчина.
— У нас еще всё впереди, и бриться я могу дважды — натощак и перед сном, и купить два телевизора. Слушай, а бородатые мужчины? Они не возбуждают женщин?
— Глупец! У каждой женщины свой заскок.
— Ага. Фрейд с самого начала был обречен на поражение.
— Помнишь, как мы познакомились? Как подростки, в транспорте, в переполненном автобусе. Ты уставился на меня, не мигая.
— А ты спросила, почему я на тебя так смотрю?
— Ты ответил, что размышляешь: «Если смотреть на это красивое лицо два года, станет ли оно менее прекрасным?» Я рассмеялась: «Вы делаете мне предложение?» Ты посерьезнел: «На два года? Легко!» Продержался три года с лишним, перевыполнение плана. Герой.