Дельфин в стеарине
Шрифт:
Не объяснять же ей, что пожалеть могу не только я, но и она. И что дело совсем не в моей жене. Впрочем, думается, она и без моих объяснений все прекрасно понимает. Иначе бы не потащилась в спальню в блузке с «жучком». Что мешало снять ее и оставить в гардеробной? Правда, тогда бы провокация получилась не столь провоцирующей…
– Ну как? Закончили на этом? Разбежались?
Спарились и разбежались, – вспомнил я. Спарились и разбежались… Потому что стало вдруг стыдно друг перед другом. Что за чертовщина?
– Да, – сказал я. –
Вот так комплиментик!
Однако она не обиделась, хотя и приподняла чуть-чуть правое плечо. На одну восьмую дюйма.
Они бы с Ниро Вульфом составили подходящую пару. Не зря говорят, что противоположности сходятся… Да будь я проклят, если знаю, как себя вести с этой женщиной!
– Не расскажешь?
– Сейчас нет. Потом, когда мне хоть что-то станет ясно.
– Ну хорошо… – Она выбралась из кресла и стала еще более соблазнительной. – А я поеду на работу. Что-то разработка следующей версии «Полины» в последние дни затормозилась с этой…
Она не договорила, но я почти услышал слово «суетой».
Черт меня возьми, в конце концов трахаться – это тоже не более чем суета. Трах перестает быть суетой только в том случае, если рождаются дети. Тогда он становится поступком, а не дерготней в усладу разъярившейся плоти…
– Наше детективное агентство тоже использует ваши разработки. Только у нас сетевого агента зовут Поль, а не Полина.
Она удивленно распахнула глаза:
– Почему?
Я в очередной раз совершил глубокомысленное пожатие плечами:
– Инсталляцию делала жена. Она у меня из компьютерных спецов. А я – всего лишь продвинутый юзер.
– Понятно. – Полина вздохнула.
– Ничего тебе не понятно, – сказал я, с трудом сдерживая злость, неожиданно родившуюся в душе в ответ на этот вздох. – Приедешь на работу, Антон Константинов скандал устроит, вот тогда и станет все понятно.
Она вновь распахнула глаза, и я прикусил язык.
– А тебе жена устроит?
– Прости, пожалуйста! – сказал я. – Сам не знаю, что говорю… Будь, пожалуйста, осторожна.
– Уже простила… Не беспокойся, Максим, мне бояться нечего. Без меня компания и года не протянет. А вот ты и в самом деле будь осторожен.
Черт возьми, Катины слова – почти один к одному!..
– Хорошо, буду, – сказал я.
– Пойдем одеваться?
– Пойдем.
И мы отправились в спальню, где лежал светло-коричневый длинноворсный ковер, на котором оказалось так приятно заниматься любовью и на котором все еще валялась почти вся наша одежда. Одевались неторопливо, наблюдая друг за другом и получая удовольствие от этого процесса. Во всяком случае, я точно получал – Полина умела одеваться не менее красиво, чем раздеваться.
Хотя, где это я видел, чтобы она сама раздевалась? Не было такого, фантазии… Она только расстегивала пуговицы на блузке…
Надев через голову юбку (меня всегда потрясал этот метод облачения), Полина вдруг
– Завтра похороны Георгия, – сказала она. – В десять часов, морг областной больницы на улице Сантьяго-де Куба, семь. Если захочешь, приезжай.
– Приеду, – пообещал я. – Непременно приеду. Там наверняка будет присутствовать его убийца. По крайней мере, в детективных романах происходит именно так, убийцу тянет посмотреть на жертву. Впрочем, хоронить Карачарова наверняка будут в закрытом гробу.
– Он так ужасно выглядит? – Полина взяла с трельяжа тюбик с губной помадой, глянула на себя в зеркало.
Собственная физиономия ей явно понравилась, тем не менее она точными движениями принялась подкрашивать губы.
– Да, – коротко сказал я и тоже подошел к зеркалу.
Следов помады на моем лице не было.
– Эта помада не смазывается, – сказала Полина. – Видишь, даже вода в душе ее не смыла.
– Вижу… А где похороны?
– На Северном кладбище.
– Слушай… А разве он не мусульманин?
– Нет. Карачаровы уже не одно поколение живут в Питере и давным-давно обрусели.
– То-то у него нет… не было никакого акцента, – сказал я, наблюдая за тем, как она наносит макияж на щеки.
Потом она взялась за расческу и лак.
Когда женщина при тебе сооружает прическу, это о многом говорит, но разговор сей я «слушал» почему-то без удовольствия. Впрочем, причина была мне предельно ясна – я уже перестал быть Арчи Гудвином, на душе скребла кошка по имени Совесть, и мне приходилось бороться с нею.
О предстоящих похоронах мы больше не вспоминали. И вообще – о деле. Я нашел нейтральную тему и принялся рассказывать о своем детском невезении; Полина слушала, закрепляя волосы и поглядывая на меня в зеркале. Потом сказала:
– Бедненький ты мой!
Меня так и подмывало ответить: «Я не бедненький! И не твой!» – но для подобного ответа было не время и не место, и я просто молча отошел к окну, сдвинул в сторону штору.
Перед окном раскинулась территория выставочного комплекса «Ленэкспо». Слева было видно здание Морского вокзала, увенчанного шпилем, который и близко не лежал рядом со шпилем собора святых Петра и Павла в Петропавловской крепости, хотя замышлялся, наверное, как пара. Справа покоилась на земле музейная подводная лодка. Перед нею стояла небольшая очередь страждущих взойти на борт.
– Я больше не буду называть тебя бедненьким, – сказала Полина, подошла сзади и потерлась носом об мою шею. – Не обижайся.
От нее остро пахло лаком для волос.
Я подумал, что как-то у нас все не так и никогда «так» не будет.
Потом я стоял в коридоре возле лифта и курил, пока Полина включала в квартире охранную сигнализацию. Потом мы спустились вниз, вышли на Наличную улицу и поймали такси. Сидели мы на заднем сиденье, вдвоем, но порознь – я даже ловил себя на том, что слежу, чтобы ее колено не прикоснулось вдруг к моему.