Дело об избиении младенцев
Шрифт:
Дверь, ведущая на чердак, оказалась незапертой и даже наполовину приоткрытой. «Хорошо, скрипеть не будет», — подумал Алексей. Потом он прикинул, что эта дверь должна находиться достаточно далеко от окошка, в котором Александрыч заметил отблеск света, а поэтому, чуть послушав тишину, тихонько протиснулся внутрь чердака. На счастье, на полу вместо шлака, который обязательно бы громко хрустел под ногами, были набросаны деревянные мостки. Нертов, присев, внимательно осмотрелся и еще раз прислушался, но все казалось спокойным. Тогда он достал «ПМ» и тихо начал двигаться вглубь помещения…
Вылезая
— Я слишком хорошо помню, как достаточно недавно группа акционеров, решившая убить меня, легко записывала все разговоры в здании «Транскросса». И, кстати, сами же за это поплатились, так как РУБОП, оказывается, делал то же самое. Если б мой бывший жених столь скоропостижно не умер в тюрьме… Нет, не стоит выражать соболезнования, я же сказала: «бывший»… Так вот, если бы он не умер, то сел бы достаточно надолго, потому что именно в моем нынешнем кабинете слишком откровенно рассказывал обо всех своих гнусностях.
Ивченко, решил, что женщина готова будет положительно решить вопрос со счетами и ободренный таким началом разговора, попытался рассказать ей в общих чертах план операции, но Нина перебила его.
— Что же касается счетов, к сожалению, тут какая-то ошибка. Нет, про деньги я слышала. Но, честно говоря, только от бандитов, которые похитили меня во Франции. Я им наврала с три короба, будто ключик к этим счетам у меня дома и благодаря этому меня сразу не убили. Но дело в том, что папа никогда и не заикался о неких деньгах. Знаете, мне очень жаль и я, действительно, хотела бы помочь в реализации папиного проекта, но только не этими мифическими деньгами. На всякий случай после возвращения из Франции я пересматривала все папины бумаги и не нашла в них никакого упоминания о зарубежных счетах.
Ивченко казался крайне расстроенным и Нина, взяв его под руку, попросила его, не может ли он хотя бы подсказать, если злополучные деньги существуют, где их следует искать.
— Может вам, как другу отчим называл хотя бы название банка? Я ведь прямая наследница и, думаю, могла бы написать туда письмо.
Семен Львович, как бы не выглядел внешне спокойным, на самом деле едва сдерживал эмоции. Он верил и одновременно не верил, что его собеседница ничего не знает о миллионах баксов, припрятанных Даутовым. «Если знает, — думал бизнесмен, — она слишком хитрая стерва и с ней следует разбираться иначе, а если нет — то она непробивная дура. Другая бы не только папочкины бумаги перетряхнула, а занималась только розыском заветных счетов — слишком большой куш». Но как бы то ни было, Ивченко пришлось временно смириться и он, сменив тему, заговорил о других делах, рассказав, что по некоторым сведениям, борьба за фирму Нины еще только должна разгореться и есть некие темные силы, которые ни перед чем не остановятся, чтобы заполучить ее пакет акций.
— Я понимаю, — голос Семена Львовича начал напоминать бархатистое мурлыканье, — вы хотите продолжить дело, начатое отчимом. Но это слишком рискованная затея. Я в память дружбы с Анатолием Семеновичем мог бы помочь найти вам достойных покупателей на акции, в крайнем случае, даже сам бы приобрел их часть, так как сижу в Москве и не очень-то опасаюсь нынешних
Сказанное московским гостем следовало спокойно обдумать, но только спокойно. Сейчас же Нина чувствовала, что не в состоянии сосредоточиться. Слишком много за последнее время было происшествий и событий, связанных со злосчастными деньгами отчима и акциями. Поэтому женщина пообещала Ивченко, что в ближайшие же дни перезвонит, а пока («я не могу так сразу, это слишком ответственное решение, не обижайтесь») предложила отложить окончательное обсуждение проблемы. Ивченко ничего не оставалось делать, как согласиться. «Впрочем, — думал он, — может это к лучшему. Сегодня лишние проблемы никому не нужны».
…Шлепая резиновыми полусапожками по лужам, мимо пробежал какой-то счастливый карапуз, следом за которым с причитаниями переваливалась всполошенная бабушка, за Лебяжьей канавкой весело позванивая, грохотал трамвай, двое влюбленных самозабвенно обнимались на скамейке, презрев все приличия, еще одна парочка не спеша прогуливалась метрах в пятидесяти от Ивченко и Нины… Все было как обычно. Только разговор этой парочки мог показаться случайному слушателю странным.
— Как запись, без проблем?
— Не боись, все в ажуре. И сбавь темп, не видишь, объект остановился…
Нертов, присев у чердачной двери, внимательно осмотрелся и еще раз прислушался, но все казалось спокойным. Тогда он достал «ПМ» и тихо начал двигаться вглубь помещения. Как осторожно он не пытался ступать, но все равно легкое поскрипывание досок казалось грохотом. Чердак оказался не таким большим, как думал Алексей. Не большим, но пустым и к тому же, что и следовало ожидать, с двумя входами-выходами.
Слуховое окно, из которого раньше велось наблюдение, осталось открытым. Ни одного кусочка стекла, которое бы опытный Александрыч мог принять за блеск оптики, рядом не было, зато кто-то стер пыль с нижнего переплета рамы, видимо неосторожно облокотясь на него. Не исключено, что этот «кто-то» также неосторожно ступил в лужу не до конца засохшего сурика, очевидно разлитого трубных дел мастером неподалеку от окна. Правда, скорее всего это не был недавний наблюдатель, так как он вряд ли носил кроссовки примерно тридцать шестого размера. Но времени внимательно рассматривать следы у Нертова не было и он заспешил вниз, надеясь, что Арчи там успел перехватить загадочного незнакомца.
Выскочив во двор по другой лестнице, Алексей увидел в подворотне Николая, который старательно делал вид, что слегка перебрал и размышляет о проблемах вселенной, обнимая створку открытых ворот. Нертов направился к нему.
— Наверху никого. Что у тебя?
Арчи перестал придуриваться и, пожав плечами, буркнул:
— Полный ноль.
— Что, вообще никого не было? — Переспросил Алексей.
— Почему, были. Бабка какая-то выходила во двор ведро выносить, да девица рыжая выпорхнула из твоей парадной. Я хотел ее «снять», но потом решил, что с Женевьевой она ни в какое сравнение не идет, и вынужден был остаться в одиночестве.