Держава богов
Шрифт:
– Нет. Я не стану больше этого делать, Дека. Я не могу. Ты был прав в том, что касалось Шахар. Но именно поэтому я… с тобой… я… – Я вздохнул, и на меня навалилась необъяснимая усталость. Ну почему переживания смертных всегда случаются в самое неподходящее время? – Боги благие, я не могу прямо сейчас…
Я видел, как Дека отчаянно изобретал какой-нибудь «взрослый» ответ, и это меня порадовало, ибо означало, что в свои восемнадцать он не очень-то меня перерос. Он набрал полную грудь воздуха и отодвинулся. Запустил руку в волосы. Отвернулся, подошел к столу и достал лист
– Способ, которым ты прибыл сюда, говорил о магии богов, – сказал он, не оборачиваясь.
– Родственник помог, – пояснил я и мысленно добавил: «…твой прадедушка». Ахаду, наверное, понравится.
– А-а… – Он готовил чернила, медленно и задумчиво перетирая пальцами испещренный сигилами камень. – Как думаешь, я смогу в другой раз вызвать тебя так, как это тогда сделала Шахар?
Он был так напряжен, что даже не пытался задавать наводящие вопросы. Я вздохнул и сказал ему то, что он хотел услышать:
– Полагаю, есть только один способ это проверить.
– А можно будет попробовать? В подходящий момент, конечно.
Я снова прислонился к окну.
– Да.
– Хорошо.
Напряжение, чувствовавшееся в его широких плечах, немного отпустило. Он быстрыми и решительными движениями стал набрасывать сигилу врат, поразительно быстро по сравнению с писцами, которых мне доводилось видеть. Линии, которые он творил, были безупречны. Я ощутил могущество сигилы в тот миг, когда Дека нанес завершающий штрих.
– Возможно, я сумею тебе помочь. – Он произнес это отрывисто, с присущей писцам сухой отрешенностью. – Ничего обещать, естественно, не могу, но магия, которую я разрабатывал, – все эти пометки на моем теле – имеет целью пробуждать сокрытое в душе. Что бы ни происходило с тобой, ты по-прежнему являешься богом. А значит, у меня есть с чем работать.
– Отлично.
Дека положил сигилу на пол и отступил. Когда я подошел, его лицо старательно хранило непроницаемое выражение, словно он стоял перед Ремат. Я почувствовал, что не могу просто уйти и оставить наши отношения вот так, как есть.
Поэтому я взял его руку. Ту самую, которую держал много лет назад, когда его демонская кровь смешалась с моей и все-таки не убила меня. На его ладони не осталось следа, но я прекрасно помнил, где находился порез. Я провел по этому месту кончиком пальца, и ладонь дрогнула, отвечая.
– Я рад, что все-таки заглянул повидаться.
Он не улыбнулся. Но его рука ненадолго сжала мою.
– Я не Шахар, Сиэй. Не наказывай меня за то, что она сделала.
Я устало кивнул. Потом отпустил его руку, вступил на сигилу и подумал о Южном Корне. Мир вокруг размазался, повинуясь приказу Деки и моей воле, и я насладился мимолетной иллюзией власти. А потом, когда вокруг сомкнулись стены моей комнаты в доме Гимн, я улегся на кровать, прикрыл рукой глаза и остаток ночи не думал ни о чем, кроме поцелуя Деки.
14
До чего же здорово было бежать вверх по склону песчаной дюны! Опустив голову, я глядел под ноги
– Привет, Сиэй! – крикнула моя сестра Паучок. Она играла с прибоем, танцуя у края воды. Соленый океанский бриз доносил ее голос так отчетливо, словно она стояла рядом.
– Привет! – с улыбкой ответил я, широко раскидывая руки. – Из всех океанов на свете тебе понадобилось выбрать кипяченый?
Одна из моих сестер, Огневка, во время Войны богов вела здесь легендарную битву. И победила – но перед этим море Раскаяния превратилось в кипящую уху из бесчисленных морских существ.
– А мне нравится, какой здесь у волн ритм! – отозвалась Паучок.
Танцуя, она вытворяла нечто странное: низко приседала, прыгала с ноги на ногу, и при этом никакого особого ритма в ее движениях не наблюдалось. Но надо знать Паучка: когда ей надо, она создает собственную музыку. Это свойство множества детей Нахадота – они слегка безумны, но и прекрасны в своем сумасшествии. Такое вот гордое наследство досталось нам от отца.
– Все умершие здесь существа кричат так согласованно. Разве ты их не слышишь?
– Нет, к сожалению.
Мне уже было почти не больно сознаваться, что мое детство минуло и никогда не вернется. Смертные не очень склонны к унынию.
– Какая жалость! Но танцевать ты хотя бы не разучился?
Вместо ответа я сбежал по склону, ступая боком и съезжая, чтобы не потерять равновесия. Достигнув ровного места, я сменил шаг на подскакивания из стороны в сторону, популярные в Верхнем Ру за столетия до Войны богов. Паучок захихикала и тут же выскочила из воды, чтобы присоединиться к моему танцу. Она меняла шаг, зеркально дополняя мои движения. Мы сошлись у кромки прилива, где сухой песок сменялся плотным и влажным. Здесь она схватила меня за руки и затеяла новый танец, состоявший из медлительных симметричных вращений. Нечто амнийское? Или изобретенное уже здесь и сейчас? Паучок не видела разницы.
Я улыбнулся и повел ее, закрутил, увлекая то к воде, то прочь от нее.
– Ради тебя я всегда готов танцевать.
– А все же ты разучился. Никакого чувства ритма!
Мы находились в Северном Теме, за жителями которого мы так давно наблюдали. Паучок приняла облик местной девочки, невысокой и гибкой. Правда, волосы она уложила в кичку на затылке, которую не стала бы носить ни одна уважающая себя теманка.
– Так ты что, совсем музыку не слышишь?
– Ни единой ноты. – Я поднес к губам ее руку и поцеловал тыльную сторону кисти. – Однако я слышу и биение своего сердца, и шум катящихся волн, и пение ветра. Может, я не совсем попадаю в такт, но, знаешь, чтобы любить танцевать, не обязательно быть хорошим танцором.