Доктор Данилов в дурдоме или Страшная история со счастливым концом
Шрифт:
— Скажите, какой диагноз у Владимира?
— В итоге мы вместе с кафедрой сошлись на шизофрении, — после небольшой паузы сказал Лычкин и подчеркнул: – Сомнений в правильности диагноза у нас нет.
— А на чем основывается диагноз? Думаю, что я как врач смогу понять…
— Елена Сергеевна, можно я задам вам встречный вопрос?
— Пожалуйста.
— Как по-вашему – смогу ли я, будучи врачом высшей категории, оценить правильность постановки диагноза… ну, скажем, инфаркта миокарда бригадой «скорой помощи»? На том же профессиональном
— Я понимаю, к чему вы клоните, Геннадий Анатольевич. Но дело в том, что у меня как у врача и как у близкого человека есть сомнения в правильности вашего диагноза. И в целесообразности продолжения лечения в вашем отделении тоже.
— Почему? — Лычкин был само дружелюбие.
— Потому что я никогда не замечала за Владимиром чего-то такого, что натолкнуло бы меня на мысль о шизофрении…
— Естественно, ведь вы не психиатр.
— Но и не водитель автобуса. В какой-то мере, пусть даже и не наравне с вами, я могу судить о психическом здоровье своего мужа!
— Елена Сергеевна, — Лычкин улыбнулся так широко, как мог, но улыбка его больше походила на гримасу отвращения, — близким людям очень трудно быть объективными. Недаром ведь сказал поэт: «Большое видится на расстоянии». И потом, разве вы забыли, при каких обстоятельствах ваш муж попал к нам?
— Я все прекрасно помню, и у меня есть единственное объяснение происходящему.
— Так, любопытно послушать, — оживился Лычкин. — Поделитесь, Елена Сергеевна.
— Да, у Владимира были проблемы со психикой. — Елена заговорила быстро, словно боясь, что ей не дадут высказаться полностью. — Но эти проблемы носили экзогенный характер. Неприятности на работе, стресс, вызванный сменой специальности, смерть матери, увлечение алкоголем… Но я знаю его со студенческих лет и никогда, совсем никогда я не замечала за ним ничего такого шизоидного. Он всегда был вменяем и адекватен. Он не носился со сверхценными идеями, не слышал посторонних голосов, не видел того, чего не было. Мне ли как жене не заметить психических отклонений? Тем более что я врач и с психиатрией знакома не понаслышке.
— Хорошо, пусть так, — неожиданно для Елены согласился Лычкин. — Все так и было, я вам верю. Но шизофрения – это такая болезнь, которая может проявиться и в сорок лет, и в шестьдесят. Вы говорите о стрессах, но разве не могли эти стрессы стать пусковым механизмом?
— Да нет у него никакой шизофрении! — Елена чуть не расплакалась от сознания собственного бессилия. — Странный у нас с вами получается разговор…
— Согласен, странный, — кивнул Лычкин. — Но вы пришли ко мне как к заведующему отделением, и мой долг…
— Только не надо о долге! — Елена предостерегающе подняла правую руку. — Не надо красивых слов! — Рука снова легла на сумку. — Хотите, я расскажу вам, как все было?
— Конечно, хочу. — Заведующий отделением откинулся на спинку кресла, приготовившись слушать. Длинные пальцы, неслышно выбивавшие какой-то ритм на подлокотниках,
— Характер у Владимира тот еще, — вздохнула Елена. — Он, должно быть, наговорил вам всяких колкостей, а то и раскритиковал какие-то ваши действия. Вам это не понравилось, и вы решили отыграться, показать ему, где раки зимуют и почем фунт лиха. Так и пошло…
— Елена Сергеевна! — Лычкин прижал ладони к вискам, словно стараясь удержать голову на ее законном месте. — Вы сами понимаете, что вы говорите? Вам вообще встречались по жизни психиатры, которые «отыгрывались», как вы выражаетесь, на больных людях? Мы с вами находимся в России, а не… где-нибудь там!
«Где-нибудь там тебя давно бы поперли взашей за такие шутки!» – подумала Елена.
Заведующий отделением сцепил руки перед собой, отгораживаясь от происходящего.
— Есть и другая версия, — продолжила Елена, которую ничуть не тронул весь этот цирк. — Вы испугались возможных жалоб и решили подстраховаться по полной программе, сделав потенциально опасного жалобщика шизофреником. Я, знаете ли, не первый день живу на свете и хорошо представляю, на какие подлости порой способны люди.
«Сейчас он меня выставит за дверь, и тогда я пойду к главному врачу!» – решила Елена, но ошиблась: Лычкин не стал ее выгонять.
— Елена Сергеевна, в выставлении диагноза участвовал и профессор Снежков. Его вы тоже подозреваете в злом умысле?
— Ворон ворону глаз не выклюет, — ответила Елена.
— Зря вы так, — пригорюнился Лычкин. — Если бы вы только представляли, как мне обидно слышать такие заявления… ладно, давайте по существу. Я вижу, что переубеждать вас бесполезно, а мое время мне дорого. Ваши требования?
— Я хочу увидеться с ним…
— Сразу скажу – не сегодня. Сейчас он спит и будет спать еще долго.
— Я хочу, чтобы он прошел переосвидетельствование на предмет уточнения диагноза…
— Я не вижу в этом никакой необходимости, но вы вправе жаловаться на меня хоть главному врачу, хоть в департамент, хоть в министерство…
«Ты так крепко сидишь в своем кресле? — удивилась Елена. — Или просто берешь на понт, в надежде, что твоя мнимая неуязвимость заставит меня смириться?»
— И могу заверить, что изменение диагноза совершенно не в ваших интересах, Елена Сергеевна, — последовала еще одна искусственная улыбка, на этот раз – с оттенком торжества, — и не в интересах вашего мужа.
— Это почему же?!
— Потому что, если считать господина Данилова вменяемым и способным отвечать за свои поступки, то его следует судить за тот погром, который был устроен вчера в нашем отделении.
— Как все это странно…
— Чего тут странного, Елена Сергеевна? Если больной, не отдающий себе отчета в своих поступках, человек совершает антиобщественный поступок, то его лечат. Если же он отдает себе отчет в том, что творит, — его наказывают.