Дорога к звездам
Шрифт:
— Не понимаю тогда смысла твоей отповеди по моему адресу, — развел руками Евгений Борисович. — Мы пришли с тобой к общему знаменателю, не так ли?
Карганов волком посмотрел на Турбовича, он просто задохнулся от злости.
— С Иисусом Христом у тебя общий знаменатель! — прохрипел он.
— Значит, ваше общее мнение, — поспешил Глазков перейти к заключению, чтобы не дать разгореться ссоре между двумя почтенными профессорами, — сходится на том, что замысел Якимова не имеет под собой реальной почвы.
— Да! — подтвердил Турбович.
Покровский в нерешительности покачал головой. Он колебался и не
— Нет! — отрезал Карганов. — Затея Якимова совершенно реальна. Прошу тебя не фыркать, Евгений! — вдруг повысил он голос. — Ты хочешь вовсе перечеркнуть идею ядерного сплава. А речь идет о возможностях комбината, промышленного предприятия, насколько я понимаю? — Глазков утвердительно наклонил голову.
— На комбинате эксперименты следует прекратить и перенести их в соответствующие исследовательские заведения, — закончил Курганов.
— Назначив Якимова директором специального института по ядерным сплавам, — подсказал Турбович.
Карганов не ответил Турбовичу, и даже не взглянул на него. Он сел насупившись.
— Вывод напрашивается очень простой, — проговорил Покровский, — Якимову следует пройти необходимый курс исследовательской практики. Короче говоря, он прежде должен закончить специальное высшее учебное заведение.
Яков сжался. Опять это слово — учиться. Ему стало холодно. Уж скорее бы говорил Марк Захарович. Но заговорил Турбович.
— Напрасно. Герасим Прокопьевич пытается уйти от прямого ответа на вопрос товарища Глазкова, — сказал он, хладнокровно набивая трубку свежей порцией табака. — Коллега оказывает медвежью услугу нашему юному другу. Да, да, медвежью услугу. Он просто хочет подсластить лекарство. Зачем это? Не лучше ли указать Якимову его настоящую дорогу в будущее? Правда очень горька, что поделаешь, Герасим Прокопьевич сам признался, что он слабоват в квантовой механике, но с пеной у рта пытается отвергнуть ее основные положения. Не логично, друг мой, не логично. Или для тебя ничего не значат такие авторитеты, как Гайзенберг, Бор, Эйнштейн? Позвольте спросить: признаете ли вы тогда вообще какие-нибудь авторитеты? А все сегодняшнее состояние квантовой механики утверждает нематериальность волновой функции. Не-ма-те-ри-аль-ность? А ведь расчеты Якимова построены как раз на обратном. Так о чем, собственно, мы здесь спорим? О чем? Кажется, абсолютно ясно: ядерный сплав — и практический и теоретический абсурд.
Прежде чем успел возразить Карганов, которому требовалось известное время, ибо от волнения у него сдавило дыхание, Яков вскочил на ноги. Больше молчать он не мог. Упоминание Турбовича о волновой функции взорвало его. Удрученный всем ходом разговора, он, не собирался выступать, однако все существо его не могло мириться с таким заключением.
Эти люди могли говорить сидя и взвешивать убедительность своих слов, а он не мог. Якову казалось, что внутри его возникла гигантская стальная пружина, которая теперь начала раскручиваться. Попробуй удержи ее!
— Евгений Борисович и здесь решается объяснять мои неудачи тем, что я по примеру большинства советских физиков неправильно истолковал понятие волновой функции, — начал Яков.
Турбович перебил его возгласом:
— Не большинства, а некоторых.
— Нет, большинства, —
— Какое хамство!
— Так вот о волновой функции… — Яков задыхался. — Профессор уже второй год долбит меня ею по голове как дубинкой. При этом он читает псалмы Гайзенбергу, Бору и прочим зарубежным светилам. Да, это великие ученые. Но ведь вот чего никак не может понять профессор физики: и Бор, и Гайзенберг, и Эйнштейн оперируют с волновой функцией, как с физической сущностью. Они не желают только признать этого вслух. Еще бы! Это бы означало признание нашей диалектики. Вот они и выкручиваются с помощью всяких дурацких принципов дополнительности.
— Ты совсем обнаглел, Яков! — уже бледнея, возмутился Турбович.
— Якимов называет вещи своими именами, — поддержал Якова Карганов. — Именно дурацкий принцип дополнительности.
Стальная пружина медленно, но уже безостановочно раскручивалась. Яков говорил своими словами, но в них звучала железная логика Ильича (он сам это чувствовал). Тщетно Евгений Борисович искал возражений. Его лихорадочные наброски на клочке бумаги ему самому казались лишенными убедительности. Он понял, что уже не решится выступить после Якова.
Ему стоило больших усилий сохранить невозмутимый и добродушный вид. Турбовичу вдруг стало страшно. А что, если этот юноша и в самом деле прав?…
Почва поколебалась под ногами профессора Турбовича, поколебалась впервые за пятьдесят три прожитых года. Он сам напросился на этот принципиальный спор. А возражать было нечем,
Он видел, с какой теплотой слушают Якимова Глазков, Пащенко, Гоберман. Он видел, как разгладилось, посветлело лицо и у этого грубияна, начальника цеха.
Единственным человеком, в котором Евгений Борисович ощущал поддержку, оставался Покровский. Покосившись на спокойное лицо своего старого друга, Евгений Борисович немного успокоился и сам. С Покровским он прошел весь жизненный путь. Они выросли на одной улице, вместе покинули родной город, поклявшись друг другу всегда быть вместе, быть верными идее (правда, какой именно идее, им тогда не было ясно; позднее они считали таковой всю науку, которой себя посвятили).
Однако слушая Якова, Евгений Борисович с особенной остротой осознал, что никого он не любил так сильно и так искренне, как этого юношу, взявшего на себя роль судьи. И, великий боже, кого он судил: Гайзенберга, Бора, Эйнштейна — столпов науки! В его голосе было столько волнения, вызванного необыкновенной верой в свои слова.
Яков напомнил, как сорок лет тому назад физики открыли электрон и растерялись от величия собственного открытия. Им показалось, что исчезает материя, гибнут законы, на которые опирается мироздание.
Почему растерялись физики? Да потому, что они, подобно Евгению Борисовичу, пренебрегли диалектикой. Вступив в новый мир, пытались применить к нему старые законы. И оттого, что законы не подошли, физики пришли к заключению о непригодности каких бы то ни было законов вообще, заговорили об исчезновении материи.
А пока физики философствовали, их выводы об исчезновении материи, о невозможности установить объективные законы уже были подхвачены идеологами буржуазии. Прекрасное средство развратить сознание рабочего класса!