Экология разума (Избранные статьи по антропологии, психиатрии и эпистемологии)
Шрифт:
Получив некоторый вид концептуального каркаса, внутри которого можно было описывать взаимоотношения кланов, я перешел к рассмотрению взаимоотношений различных возрастных ступеней, используя тот же каркас. Везде, где можно ожидать, что возраст создает базу для последовательной дифференциации, следует ожидать, что мы обнаружим некий аналог поперечной сегментации с асимметричными отношениями между последовательными ступенями. Система возрастных ступеней в известной степени укладывалась в эту картину. Каждая ступень имеет свои церемонии и свои секреты посвящения в эту ступень. В этих церемониях и секретах было удивительно легко проследить метамерическую дифференциацию. Церемонии, полностью развитые на вершине системы, по-прежнему поддаются различению в своей базовой форме и на более низких уровнях, однако становятся все более рудиментарными при движении по уровням
Однако инициационная система содержит одну очень интересную особенность, которая отчетливо проступила, когда моя точка зрения определилась в терминах сегментации животных. Ступени перемежаются таким образом, что вся система состоит из двух противостоящих групп. Одна группа состоит из ступеней 3, 5, 7 и т.д. (т.е. из нечетных), а другая состоит из ступеней 2, 4, 6 и т.д., причем эти две группы поддерживают вид отношений, который я уже описывал как "симметричный", т.е. каждая осуществляет санкции в виде ссоры с другой, когда нарушаются их права.
Таким образом, даже там, где мы могли бы ожидать самой определенно выраженной иерархии, у ятмулов она заменена на безголовую систему, в которой одна сторона симметрично противостоит другой.
После этого вывода мое исследование, находившееся под воздействием многих других видов материала, перешло к рассмотрению вопроса с других точек зрения. Особенно это касалось психологической проблемы, может ли предпочтение скорее симметричных, нежели асимметричных, отношений быть внедрено в индивидуума, и каковы могут быть механизмы подобного формирования характера. Но сейчас нам нет надобности в это углубляться.
Сказанного выше достаточно для привнесения методологической темы: туманная "интуиция", позаимствованная из некоторой другой науки, ведет к точным формулировкам той другой науки, в терминах которой возможны более плодотворные размышления о нашем собственном материале.
Заметьте, что форма, в которой я использовал биологические находки, в действительности сильно отличалась от той формы, в которой зоолог стал бы говорить о своем материале. Там, где зоолог мог говорить об аксиальных градиентах, я говорил об "асимметричных отношениях между последовательными сегментами". В своих формулировках я был готов придавать слову "последовательный" одновременно два значения: по отношению к животному материалу оно означало морфологические серии в конкретном трехмерном организме, тогда как по отношению к антропологическому материалу слово "последовательный" означало некое абстрагированное свойство иерархии.
Я думаю, будет честно, если я скажу, что пользуюсь аналогиями в некоторой любопытной абстрактной форме: как я заменяю "аксиальные градиенты" на "асимметричные отношения", я также наделяю слово "последовательный" некоторым абстрактным смыслом, который делает его применимым в обоих видах случаев.
Это приводит нас еще к одному очень важному лейтмотиву моего мышления к привычке конструировать абстракции, относящиеся к терминам сравнения сущностей. В качестве иллюстрации я могу ясно вспомнить первый случай, когда я согрешил такой абстракцией. Это было в Кембридже на экзамене по зоологии, и экзаменатор пытался заставить меня ответить хотя бы на один вопрос из каждого раздела этой дисциплины. Я всегда считал сравнительную анатомию пустой тратой времени, но на экзамене столкнулся с ней лицом к лицу, не имея необходимых детальных знаний. Меня попросили сравнить мочеполовую систему амфибии с аналогичной системой млекопитающего, а я мало что об этом знал.
Необходимость - мать изобретательности. Я решил, что должен быть способен защитить ту позицию, что сравнительная анатомия есть нелепая трата времени. Как вы, вероятно, знаете, зоологи традиционно имеют дело с двумя видами сравнимости органов - гомологией и аналогией. Говорят, что органы "гомологичны", если можно показать, что они имеют подобную структуру или проявляют подобные структурные отношения с другими органами. Например, хобот слона гомологичен носу и губе человека, поскольку он имеет те же формальные отношения с другими частями (глазами и т.д.), однако хобот слона аналогичен руке человека, поскольку оба имеют подобное применение. Пятнадцать лет назад сравнительная анатомия бесконечно вращалась вокруг этих двух видов сравнимости, которые, кстати, являются хорошими примерами того, что я имею в виду под "абстракциями, определяющими термины сравнения сущностей".
Моя атака на систему заключалась в предположении о возможном существовании других видов сравнимости, способных затуманить вопрос до такой степени, что простого
Для меня же, однако, эта идея была новой, и я додумался до нее сам. Я почувствовал, что открыл способ думать. Это было в 1926 году, и этот старый ключ (если хотите - рецепт) с тех пор со мной. Тогда я не понял, что получил рецепт, и должно было пройти еще десять лет, чтобы я полностью осознал значение этой истории про аналогию-гомологию-гомономию.
Вероятно, будет интересно изложить некоторые детали моих разнообразных стычек с этими концепциями и тем рецептом, который в них содержался. Вскоре после того экзамена, о котором я рассказал, я пришел в антропологию и на некоторое время перестал думать. Я скорее изумлялся, что мне делать с этим предметом, и ни в чем не получал ясности, кроме неприятия большинства традиционных подходов, которые мне казались бессмысленными. В 1930 году я написал небольшую пародию на концепцию тотемизма, которая свидетельствовала, во-первых, что тотемизм у ятмулов является истинным тотемизмом, поскольку содержит "высокий процент" характеристик тотемизма, перечисленных в "Замечаниях и вопросах по антропологии", изданных более или менее авторитетным Королевским институтом антропологии, затем переходила к вопросу о том, на какой тип эквивалентности мы, по нашему мнению, ссылаемся, когда приравниваем некоторые фрагменты культуры ятмулов к тотемизму Северной Америки, и далее углублялась в гомологию-гомономию.
В этой дискуссии об "истинном" тотемизме мои абстракции гомологии-гомономии были по-прежнему совершенно ясными, и я использовал концепции с ясным (хотя и не артикулированным) пониманием того, каким видом абстракций они являлись. Однако интересно, что впоследствии я забыл об этом, когда для анализа материала по ятмулам создал некоторые другие сравнимые абстракции, которые внесли путаницу в вопрос.
Меня особенно интересовало изучение того, что я называл "ощущением" культуры, и мне наскучило традиционное изучение более формальных деталей. С такими неоформившимися представлениями я отправился в Новую Гвинею и в одном из своих первых писем домой жаловался на безнадежность попыток насыпать соли на хвост такой неосязаемой концепции, как "ощущение" культуры. Я наблюдал обычные группы туземцев, жующих бетель, плюющих, смеющихся, шутящих, и остро чувствовал мучительную невозможность того, что я хотел.
Год спустя, по-прежнему находясь в Новой Гвинее, я прочел Arabia Deserta (Doughty, 1888) и с дрожью осознал, что Даути в известном смысле сделал то, что я хотел. Он насыпал соли на хвост той самой птице, за которой я охотился. Однако я также с грустью осознал, что он использовал не тот вид соли. Меня не интересовало достижение литературной или художественной репрезентации "ощущения" культуры, меня интересовал ее научный анализ.
В целом, я думаю, Даути поддержал меня, и величайшая поддержка, полученная мной от него, явилась результатом некоторых ошибочных мыслей, которые он мне подсказал. Мне показалось, что было невозможно понять поведение его арабов без "ощущения" их культуры, и из этого, казалось, следовало, что "ощущение" культуры играло в некотором роде каузативную роль в оформлении поведения туземцев. Это поощрило меня продолжать считать, что я работаю над чем-то важным - по крайней мере, пока. Однако это также направило меня к тому, чтобы рассматривать "ощущение" культуры как нечто гораздо более конкретное и каузативно активное, чем я имел какое-либо право делать.