Ёлинские петухи
Шрифт:
— Это старички-домовички на чердаке возятся. Говорил я тебе, оставайся с нами, а теперь вот сиди один и дрожи.
Но опять тётя Маня не дала ему как следует развернуться:
— Балаболка ты, Паша! Ну что городишь всякое на ночь, когда человеку тут спать? Шагай отсюда, шагай!
Хозяйка и шеф Паша прикрыли за собою дверь. Я послушал, как, громко переговариваясь и пересмеиваясь, они идут через тихий двор к дому, а потом поднял оставленный у порога фонарь, приоткрыл закопчённое стекло и дунул под него. Язычок пламени угас, на минуту запахло керосиновой гарью, и в избушку хлынула тьма.
Лежать
— Избушка, избушка, стань задом к лесу, ко мне передом, — совсем счастливо прошептал я и тут же заснул.
ПЛЮХАНЬЕ И БУЛЬКАНЬЕ
Проспал я крепко всю ночь и даже всё утро. Разбудило меня очень странное плюханье и бульканье. Не открывая глаз, я подумал: «Неужто ко мне и в самом деле пожаловали старички-домовички? Нашли тут вчерашнее ведёрко с водой, опрокинули и теперь шлёпают босиком по мокрым половицам… Ну что ж! Тут-то я их и сфотографирую!»
Я осторожно потянул из-под подушки аппарат, сдёрнул с головы тулуп и вскочил.
Вскочил и охнул. И задрал ноги. Потому что на полу и вправду было мокро. В избушке стоял холодный сумрак, а за оконцем по тонким стёклам, по листьям гигантских лопухов вовсю барабанил дождь. Он промочил старую кровлю избушки насквозь, и с потолка на пол плюхались торопливые капли. Широкая лужа подтекла под лавку, там барахтался кверху лапками серый ночной мотылёк.
— Вот так влип! — сказал я не про мотылька, а сам про себя. — Вот так весёлые домовые!
Мотылька я подцепил, усадил на подоконник, выудил из-под лавки размокшие туфли и, держа их в одной руке, а фотокамеру в другой, запрыгал к порогу.
В узенькие сенцы, в распахнутую дверь хлынул влажный воздух. Во дворе всё булькало и пузырилось. Булькала вода в кадушке под навесом, булькала глубокая лужа у крыльца хозяйского дома, громко шлёпало в зелёных лопухах. Они, по-собачьи отряхиваясь и брызгаясь, так и лезли через порог в избушку.
— Бр-р! — попятился я, а потом набрался духу и решил сигануть через всю эту мокрядь прямо к тёте Мане в дом. Там народу полно, и я хоть посоветуюсь, как мне быть. Обратно в город удирать, что ли? Может, ненастье на целый месяц, а я ведь приехал не лужи снимать.
Но тут же я увидел, что в доме у тёти Мани никого нет. Дверь на крыльце под навесом подперта берёзовым веником, рядышком с веником на сухом местечке дремлют куры, а над курами стоит, как часовой на посту, большой белый петух.
Выправка у петуха — гвардейская. Гребень его, словно алый берет, свесился набок, закрыл один глаз и смотрит на меня петух косо, с великим подозрением. Он словно бы собирается сказать мне: «Ты что тут, дядя, высматриваешь? Высматривать у нас некого и нечего. У нас все на работе, дверь надёжно подперта веником, а мы с курами тоже при деле. Видишь, этот веник сторожим?»
— Вижу, — сказал я. — Вижу, что у вас тут все при деле. Даже хлев пустой, корова и та в поле. Должно быть, у вас все к ненастью привычные, а вот мне каково?
СТИХИ, ПЕТУХИ И ДЕМЕНТИЙ-ДЁМУШКА
И вот, отлично понимая, что, пока дождь не перестанет, мне отсюда не сбежать, я решил и сам заняться чем-нибудь полезным. Я взвёл объектив и щёлкнул петуха с курами. Но снимок наверняка не получился. Очень уж всё занавесило дождём. Я вздохнул, отнёс и положил фотоаппарат на старое место, под подушку, а потом опять выглянул во двор.
И тут в голове у меня стали сами по себе складываться стихи.
Я давно заметил за собою такое свойство, что как загорюю или сильно обрадуюсь чему-нибудь, так сразу у меня в голове — или стихи, или даже сказки. А если горя нет и никакой радости нет, то и стихов и сказок тоже нет.
Теперь я загрустил сильно и поэтому прямо с порога избушки сказал:
Ох, беда, беда, беда:Всюду капает вода!— Куд-куда? — встрепенулся петух и глянул на меня вторым глазом.
Ободрённый вниманием, я продолжил:
Льёт на крышу,Льёт в кадушку,Заплескало всю избушку,Уплывёт она вот-вотСо двора, как пароход.По наклонному местечку,По ручью помчится в речку,А из речки — в океан,К берегам далёких стран…Как тогда мне, Петя, быть?Неужели тоже плыть?— Я бы поплыл! — ответил тоненьким голоском петух и хихикнул.
Он хихикнул, а я как стоял, так и замер.
Я даже вздрогнул и ощупал голову: в порядке ли она у меня, бедная? Вдруг в этакой сырости я простыл и теперь мне мерещатся хихикающие петухи?
— Хи-хи… — совсем уж по-глупому хихикнул я сам, да тут петух подпрыгнул: «Ах! Кудах!», куры взлетели, и всех с крыльца как ветром сдуло.
Веник зашевелился, пополз, упал, дверь в доме приоткрылась, и там, в притворе, блеснули чьи-то хитренькие глаза, а потом появился знакомый светлый хохолок.
— Ну, Дёмушка, — взялся я за сердце, — ну, Дёмушка… Ох и напугал ты меня.
— Я не пугал. Я стишки слушал. Ты какому их Пете рассказывал? Вот этому, что ли? Так он у нас не Петя, он Спиря.
Спиря, Спиря, Спиридон,Спиридонушка!Отдал шапочку с перомЗа три зёрнышка!А ещё его можно называть Спиридонычем. Только стишки ему всё равно незачем. Ему всего важней овёс да пшеница.
Мальчик приоткрыл дверь шире, насмешливо глянул на петуха. Перепуганный, Спиридоныч всю свою гвардейскую стать растерял, бегал теперь по коровьему хлеву, по соломе и всё ещё заполошно вскрикивал.
Я тоже смущённо развёл руками, а Дёмушка засмеялся: