Газета День Литературы # 175 (2011 3)
Шрифт:
В предсмертной статье "Россия и русские на своих похоронах" (1993) выступил против русофобии: "Как многие другие люди моей генерации, я был взращён так, что мне претит всякий оттенок агрессивного национального чувства: антитюркизм, антисемитизм, антиамериканизм. И русский шовинизм мне враг. Но примите уж как угодно, как причуду или национальный предрассудок, но мне почему-то хочется, чтобы к понятию русского – русского характера, русской культуры, русской литературы – относились хотя бы с минимумом уважения и справедливости… В изнурительной полемике "патриотов" и "демократов" всё более поляризуются ценности либерального "цивилизованного мира", западного понятия о свободе – и представления как об исходной ценности о своей стране – отчизне, родине. Эта дилемма мне кажется ложной. Я не мыслю родины без свободы, но и свободы – без родины. Тем более что Россия, по моим наблюдениям, не собирается без времени отдавать Богу душу, рассеиваться по другим народам и терять имя. Судя по всему, она и на этот раз переживёт критиков, примеривающих
32. Владимир Николаевич Турбин (28.07.1927, Харьков – 1993, Москва). Блестящий критик-эссеист, литературовед, педагог. Последователь М.М. Бахтина. Преподавал в Московском университете. В трудах по русской литературе 19 в., критических статьях (в том числе о современном искусстве), отмеченных парадоксальностью мышления, часто полемичных, – поиски метода научно-художественного анализа литературы, проблемы исторической поэтики, диалога культур, жанровых архетипов: книги "Товарищ время и товарищ искусство" (1961), "Пушкин. Гоголь. Лермонтов" (1978; исправленное и дополненное издание – 1998), "Герои Гоголя" (1983), сборник статей "Незадолго до Водолея" (1994); фантастический роман "Exegi monumentum" (опубликован в 1994).
Владимир Турбин в своей книге "Товарищ время, товарищ искусство" проделал такой эксперимент. Он выписал и поставил рядом строчки из Пушкина и Лермонтова, содержащие слово "жизнь". Получилось очень выразительное сопоставление двух великих поэтов. У Пушкина "жизнь" чаще всего употребляется в контексте светлого, восхищённого мировосприятия. У Лермонтова же, напротив, с "жизнью" связано нечто мрачное, трагическое.
Мы все в юности зачитывались статьями Бахтина в "Молодой гвардии". Кстати, замечу, он – не "новомировец", а "молодогвардеец". Хотя это была ещё иная "Молодая гвардия", но без всякого налёта диссидентщины. Худощавым, стройным был до самой старости.
Когда стали заворачивать его статьи в литературных журналах (а я тогда волею судьбы попал в театральный мир), я стал печатать его в "Современной драматургии", пожалуй, самом вольнодумном журнале позднебрежневского времени. В 1980-е годы Турбин, как считает Игорь Золотусский, "выступает в роли дразнителя нравов на страницах альманаха "Современная драматургия", чему я был только рад. В.Огрызко пишет: "Он предаётся филологическим играм, как всегда, привлекая зрителя, читателя и подписчика. Живой ум В.Турбина легко обращается с идеями, он перебрасывает их, жонглирует ими, как актёр в цирке своими булавами и, веселя публику, забавляет её, заставляет иногда задуматься о серьёзных вещах … В.Турбин часто перебарщивает, но ему можно простить: он делает это талантливо". Если он и был маргиналом, то тогда все талантливые критики, включая погромщика Ермилова, были тоже маргиналами. Писать, как Григорий Бровман или Юрий Суровцев, было неинтересно и скучно. Он и на самом деле писал то, что хотел. "Путь к свободе. Путь к Богу. Выстрадал, добился: говорил то, что душою хотел сказать". Интересна его мысль: "Осеняет: наша национальная гордость – "Слово о полку Игореве", песнь о некоем поражении, уж я бы сказал, о конфузе. А петь свои победы мы, русские, решительно не умеем и как-то даже и не желаем, не стремимся. Грубо, очень, очень условно: мазохисты мы. Конфуз, поражение, страдание – это да, это наше, это мы любим, и здесь мы раскрываемся. Уж Фадеев и тот продолжил традицию: "Разгром". А победы, триумфы – ни-ни: подсознательно понимаем, что не в них – счастье... А социалистическое искусство требует как раз триумфальности, победоносности. И вот – пыхтим, радеем, искренне даже стараясь победоносность изобразить. Поверхностные либеральные нападки на социалистический реализм, пикировка с ним, – пикировка с призраком, с какою-то потугой, интересной даже по-своему. Но нападки эти всё-таки не случайны: нападают на то, что всего прежде бьёт в глаза – воспринимается как искусственный обрыв традиции..." На самом деле, в русской литературе так и есть. Великая военная наша проза – вся под Москвой и Сталинградом, и ни одного великого романа о взятии Берлина. Мы как бы выше наших побед.
33. Вадим Валерианович Кожинов (5.07.1930, Москва – 25.01.2001, Москва, Введенское кладбище).
"Я, Кожинов Вадим Валерианович, родился в Москве 5 июля 1930 года в семье служащего. Отец – Кожинов Валериан Фёдорович, мать – Кожинова Ольга Васильевна, домохозяйка. В 1948 году окончил среднюю школу и поступил в Московский университет на филологический факультет. После окончания университета учился в аспирантуре Института мировой литературы. С 1957 года работаю сотрудником отдела теории литературы в этом институте. В 1958 году защитил кандидатскую диссертацию", – писал он в своей автобиографии.
Был я как-то у него дома... Вадим и говорит: "Володя, бросаю критику, обращаюсь к истории России. Это сейчас важнее". И оказался прав. Сегодня мало кто читает критические книги Кожинова, его историческую национальную публицистику читают все. В статьях и книгах В.В. Кожинова сочетались патриотизм и "незашоренность" мышления таким образом, что его авторитет признавался даже идейными противниками. Удивительно, но его никогда не брала в свой плен старость. Немало крупнейших талантов по причине возраста начинают где-то во второй половине жизни постепенно затухать. А Вадим Валерианович был всегда для всех – живым талантом, живым творцом, живым мыслителем. Какая-то тайная энергия всегда подпитывала его совсем не богатырское тело. Эта энергия – его неустанный поиск. Если бы не Вадим Кожинов, русская литература не досчиталась бы множества талантов. Может быть, мир до сих пор мало что знал о Михаиле Бахтине. Может, не сложилось бы ярчайшее поэтическое явление ХХ века – "тихая лирика", и не приобрели бы всенародную известность стихи Николая Рубцова, Анатолия Передреева, Владимира Соколова, Станислава Куняева? Я не знаю более чуткого к поэтическому слову литературного критика, чем Вадим Кожинов. Он – один из тех, кто уже в течение десятилетий определял истинную иерархию литературных ценностей нашего века. Часто его не столько беспокоили собственные труды, сколько тревожили задержки с публикациями молодых талантливых русских поэтов, "птенцов кожиновского гнезда". Попасть в кожиновскую орбиту – означало попасть в русскую литературу. Только таланта художнику на Руси часто бывает мало – одному нужна поддержка, другому – чей-то мудрый опыт, многим – добрая память. Вот Кожинов и собирал воедино, охранял, очищал от забвения творцов русской культуры. Он дал новое дыхание многим полузабытым строкам из Золотого века русской литературы. Баратынский и Тютчев совсем по-иному стали звучать для сотен тысяч читателей после блестящих исследований Кожинова. Думается, останутся надолго в нашей литературе собранные им поэтические антологии. Может быть, эта сверхчувствительность к слову, к истории и дала ему раньше многих из нас ощущение нарастающей в обществе катастрофы? Ещё задолго до "перестройки" он, признанный литературовед и критик, вдруг с головой ушёл в изучение русской истории. Ему надо было понять прошлое, чтобы познать будущее. Вадим Валерианович как-то мистически предвидел уже всю законченность и исчерпанность века революций и войн и задался целью показать будущим читателям третьего тысячелетия истинную картину ХХ века, всех его загадочных и трагических страниц. И он успел написать свой двухтомник "Россия. ХХ век". Он успел стать гражданином третьего тысячелетия и передать согражданам свои сокровенные знания о минувшем.
Вадим Валерианович был лёгкий в общении, душевный и весёлый человек. Мы помним его гитару, его русские романсы. При этом, безусловно, он был человеком мужественным. Ему бы – быть академиком, а он долгие годы никак не мог довести до защиты свою докторскую, мешали явные и тайные недоброжелатели, мешало звание русского патриота, от которого Вадим Валерианович никогда не отрекался. В конце концов, он победил. Победил и в жизни, и в науке, и в литературе. Никто не назовёт его неудачником. Вадим Кожинов оставил все свои знания, свои книги, своих талантливых питомцев – России и русской культуре.
(продолжение в следующем номере)
Александр ЛИСИН БУЛГАКОВСКАЯ ДЬЯВОЛИАДА
Роман "Мастер и Маргарита" был впервые опубликован в журнале "Москва", в середине шестидесятых. И тогда же к нему накрепко приклеились эпитеты "неоконченный", "недописанный".
Я – обязательно и ещё до прочтения – эти эпитеты слышал и воспринимал их в прямом смысле и конкретном значении. Каково же было моё удивление, когда концовка оказалась на месте, а последняя фраза прозвучала заключительным грандиозным аккордом и увенчалась не каким-либо многозначительным многоточием, но однозначной точкой.
На написание главного своего романа Булгаков потратил немало лет. Первый (пробный) его вариант под названием "Великий канцлер" был издан у нас в перестройку и с тех пор общедоступен. Любой желающий может легко убедиться воочию, что роман уже на этом этапе был написан полностью и доведён до конца.
Автор в дальнейшем переосмыслит весь замысел, текст перепишет неоднократно (а всякий раз вместе с текстом переписывалась, конечно, концовка), однако роман, вопреки всякой логике и всем общепринятым понятиям, так и останется навсегда недописанным и неоконченным.