Граф Обоянский, или Смоленск в 1812 году
Шрифт:
— Любезный друг, — сказал Богуслав однажды графу, — я вижу, что рана моя смертельна, напрасно стараются это скрыть от меня. Я не боюсь смерти, хотя и не желал бы еще умереть, но мне хочется видеть Софию, сказать ей последнее в сей жизни слово: почитаете ли вы возможным, чтоб она решилась посетить умирающего друга… Присутствием у смертного одра, как у колыбели младенца, чувство приличия не может быть оскорблено.
Граф переговорил об этом с доктором и бароном и, получив согласие обоих, сообщил Мирославцевым желание их друга.
— Не думайте, — сказал он им, — чтоб Богуслав был действительно
— Я согласна, — отвечала София.
День был назначен. Больного предуведомили. Барон поставил известных уже двух товарищей своих на краю села с тем, чтоб встретили посетительниц и сопровождали до лазарета.
Трудно изобразить положение Софии в настоящую минуту. Со страхом, дотоле ей неизвестным, вступила она в селение, наполненное неприятелями; хотя все встречавшиеся учтиво их приветствовали, хотя раздававшиеся по улице звуки были звуки наших гостиных, однако же невольное чувство и негодования и боязни волновало грудь ее… По мере приближения к дому чувство сие заглушалось другим; сердечный трепет предсказывал ей близкое свидание с человеком любимым… и страх и негодование исчезали: вместо неприятелей она видела только людей, пекущихся о жизни ее друга; она готова была обнять ноги каждого из них и умолять продлить жизнь Богуслава. Благородная искренность барона Беценваля довершила успокоить ее. Душа ее занялась одним… Она любила!
Богуслав, как уже сказано, предуведомлен был о свидании с Софией. Он не показал нетерпения, но взор его заметно прояснился; перед вечером он велел позвать к себе Беценваля.
— Барон, — сказал он, — мне еще не должно отчаиваться, что увижу друзей моих?
— Отнюдь нет, — отвечал Беценваль, — я уже распорядился к их встрече и сам, как видите, жду их.
— Я не благодарю вас, — продолжал больной, — ваше собственное сердце пусть отвечает вам за меня.
— Полковник, — сказал барон, — помните советы друзей ваших: будьте мужественны в радости, столько же как и в вашем страдании; я пойду ожидать прибытия дам.
Первый день еще было так легко на сердце Богуслава: радость душевная утолила томительную муку болезни; он положил на грудь руку с видом глубокого умиления и, казалось, благодарил небо за ожидаемую минуту счастия. Эта минута наконец наступила. Обоянский пришел известить его, что дамы уже здесь и что они скоро войдут к нему. Несколько быстрых и решительных минут прошло еще в ожидании, и легкие шаги приближающихся коснулись слуха; больной устремляет нетерпеливый взор к дверям, ручка замка уступает легкому давлению… дверь отворяется.
— Моя София!.. — вскричал страдалец, тщетно усиливаясь поднять голову и простирая руку навстречу ей. — Моя София! Какую страшную жертву вы принесли к смертному одру моему!
Софья подняла вуаль, бледное лицо ее было спокойно, мужественное достоинство отражалось во всех чертах, твердо подошла она к постели полумертвого своего друга и подала ему холодную, трепещущую руку свою. Она молчала. Глаза ее, в которых мгновенно отразилась вся великость ее любви, устремлены были
Прижав к пылающим устам своим руку любимой девы, Богуслав впал в некоторый род беспамятства; глаза его закрылись; рука, державшая руку Софии, похолодела. Гордая красавица затрепетала, вопль испуга замер в стесненной груди ее… Дверь отворилась: Обоянский, за руку с доктором, вошел к больному.
— Не умер ли он? — холодно спросила она медика, положившего руку на пульс его.
— Он жив, и даже пульс его спокоен, — отвечал сей последний, поклонившись даме, его спрашивавшей, и остановив изумленные глаза на помертвевшем лице ее.
— Успокойтесь, сударыня, — продолжал он, — его жизнь не в такой опасности, как вы, по-видимому, полагаете. Такие ли раны исцеляет молодость! Я клянусь вам честию, что не нахожу его отчаянным.
— Довольно, — сказала София, обращаясь к матери, — я не могу более видеть его… — Она подала руку Обоянскому и вышла в соседнюю комнату.
— Мне душно, — продолжала она, — дайте мне воды… Какое смешное малодушие!.. Разве не все мы смертные! — говорила она отрывисто, и не обращая никакого внимания. Она села к окну. Глаза ее были мутны, голос дрожал. Богуслав очень худ, — сказала она, обращаясь к Беценвалю, почти со слезами смотревшему на трогательную сцену. — Он очень худ, не правда ли, барон?
— Мы не почитаем его опасным, — отвечал сей последний. — Он тяжело ранен, но подает большую надежду к выздоровлению.
— Нет, барон, — сказала Софья твердым голосом, — вы почитаете его опасным, к чему таить? Слово не может ни воскресить, ни убить.
Майор видел, что твердость дамы его была усилием головы, что это был язык отчаяния, а не покорности судьбе, итак, он попытался еще раз успокоить ее, буде можно.
— Ваше мужество, — сказал он уверительным тоном, — без сомнения, есть мужество христианки, и потому я не страшился бы сказать вам откровенно мое, насчет болезни господина Богуслава, мнение, как бы печально оно ни было. Я смею уверить вас, что рана его не опасна; конечно, он потерял силы, но молодость их вознаграждает скоро.
— Господин барон, вы поступаете со мной бесчеловечно, — холодно отвечала она изумленному неожиданным приветствием Беценвалю. — Зачем так упрямо хотите вы вдохнуть в меня дерзкую надежду… Это значит заставить умирать тысячу раз! Он умрет однажды, надобно однажды и знать об этом!
Он замолчал. София силилась войти в себя:
— Я что-то сказала глупое, — продолжала она, посмотрев на Беценваля с напряжением улыбнуться, — извините меня, барон: стоять у постели умирающего для меня так ново; это испытание закружило мою голову.