Граждане Рима
Шрифт:
— Женщину, — нараспев произнесла Уна, фантазируя. Людям частенько нравилось слышать подобное, и она не собиралась выкладывать перед ним всю правду, не собиралась пугать его — пока.
На мгновение он задумался — возможно, гадалка имела в виду Гемеллу или Макарию, но затем она добавила:
— Да, молодую женщину и любовь. — И Марк с облегчением откинулся на стуле, чувствуя, что сглупил, приняв эту девчонку настолько всерьез.
— Нет такой женщины, — сказал он и нелепо добавил: — Сейчас нет.
— Тогда почему же я вижу ее? — настойчиво продолжала прорицательница, явно обращаясь к вьющемуся дымку.
— Ничем не могу помочь, — ответил Марк, уже слегка
— Ты странствуешь, — сказала она, сурово глядя на Марка, стараясь успокоить дрожащий от смеха голос. — Ты выдаешь себя не за того. Ты лжешь.
Она с удовлетворением отметила, как он побелел и нервно сцепил пальцы.
— Нет… я не… — слабо запротестовал он. Так же ясно как Марк, она увидела кровать на постоялом дворе и почувствовала, что ноги готовы сами нести его туда.
Она намеренно широко раскрыла глаза и рассредоточила взгляд, снова перейдя на еле слышный шепот.
— Так это все-таки женщина… и ты лжешь ей? Не надо этого делать. Еще есть надежда на счастье.
— О, — сказал Марк, весь дрожа, сам не понимая, от облегчения или от страха у него в груди возникло это чувство зябкой пустоты. Он встал, слегка пошатываясь: — О, прекрасно, спасибо. Это все?
— Нет, — злорадно ответила Уна. — Только ты не бойся.
Марк встревоженно взглянул на нее, но перед ним снова была Сибиллина, чей блуждающий, неисповедимый взор был устремлен на него из-под накрашенных век. Путаясь в занавесках, Марк вышел, и Уна почти пожалела об этом. Такая замечательная была игра.
Сулиен услышал смех сестры одновременно с тем, как странный парнишка поспешно нырнул в рыночную толпу, и печально подумал, насколько незнаком и непривычен для него этот звук. Он вошел и увидел, как Уна гасит ладан, по-прежнему недоверчиво улыбаясь.
— Быстро, — сказал он. — Весело было?
Губы Уны раздвинулись в озорной улыбке.
— Знаешь, кто это был? — спросила она.
Сразу, как только занавеска опустилась за Марком, минуты, проведенные по другую ее сторону, показались ему туманными и похожими на сон, выпадающими из прожитого дня. Он не знал, что теперь думать об этой призрачной девушке, как изгнать ее из своих мыслей. Он протискивался сквозь толпу блошиного рынка, бездумно следуя непредсказуемой последовательности поворотов и мрачно думая, не попробовать ли уговорить хозяйку гостинички взять сардониксовый гребень как плату за комнату. Теперь он уже не решался заходить ни в какие палатки или магазинчики.
Скоро он добрался до выхода и увидел в конце прохода желтоватый полукруг ночного неба. Марк выскользнул на темную улицу, после густой рыночной духоты показавшуюся холодной. Он побрел по ней, погруженный в то же устало рассеянное состояние, сопровождавшее его во время бегства с рынка, и вдруг остановился, заметив, что по сторонам не видно сидящих на корточках разносчиков, и не до конца понимая, где оказался. Марк вздохнул и обернулся, ища нарушавший линию горизонта купол храма, и едва успел сделать это, как что-то навалилось сзади, срывая рюкзак и вцепившись в рукав, туго стянув одежду вокруг шеи. Он чуть было не упал навзничь, столкнувшись с чьим-то невидимым телом, после чего его стало швырять из стороны в сторону, и, обдирая ладони, он попытался упереться о стену, чтобы не потерять равновесия.
Прошедший день, казалось, вышиб из Марка весь страх, на какой он был способен. На мгновение он просто почувствовал злобу, но затем что-то в нем взорвалось. Он яростно, вслепую выбросил вперед кулак, и, к его удивлению,
На один безумный миг он решил, что Петр и его подручный — агенты Габиния, посланные убить его, и он все еще раздумывал, как такое может быть, когда Петр окончательно стянул с него рюкзак, открыл и стал рыться в нем. Марк уставился на него и мигом представил гладкие выпуклости и изгибы драгоценностей, которых касаются сейчас пальцы этого человека. Как глупо! Он расхохотался бессмысленно, как сумасшедший, и почувствовал на шее острие ножа, следящее за каждым его вздохом.
— Хватит, — хрипло проворчал тот, что помоложе, когда Петр, довольный, приглушенно свистнул, наткнувшись на драгоценности, статуэтку и вазочку.
— Не слишком честно ты с нами обошелся, а? — проскрипел он в лицо Марку, нагнувшись, чтобы вытащить у него из карманов несколько уцелевших банкнот. Марк посмотрел на желто-черное небо и снова расхохотался — но в это мгновение кулак Петра снизу вверх врезался ему в солнечное сплетение. Грабители выпустили его, и он упал на четвереньки.
Немного погодя, когда к нему вернулось дыхание, Марк выплюнул кровь с металлическим привкусом на покрасневшую мостовую, а потом поднялся, держась за живот, и, превозмогая боль, пошел за ними. Он надеялся, что они куда-нибудь забросили рюкзак — и по крайней мере одеяло и карта уцелели. Но нигде ничего не было.
— Почему ты дала ему уйти? — спросил Сулиен.
— А как я могла его остановить? — требовательно переспросила Уна.
— Ты могла позвать меня!
Уна сняла с головы зеленую шаль.
— Но зачем? Ты ведь знаешь, мы ничего не можем поделать.
— Разве? — спросил Сулиен.
И ее глаза слегка расширились, понимающе, даже прежде, чем Сулиен продолжил:
— Если им так чертовски хочется заполучить его назад, они дали бы нам все, что мы захотим, верно? Например, простили бы меня. Например, навсегда освободили бы от рабства.
На Уну это произвело мимолетное впечатление, что порадовало брата, но затем она холодно произнесла:
— Ты хочешь сказать, после всего, что я сделала, чтобы нам спрятаться…
— Теперь можем больше не прятаться. Невелик риск.
— Нет, велик! — крикнула Уна. — Все поставлено на карту, нас обоих могут убить! Не доверяй им!
— Кому… охранникам? — спросил Сулиен. — Почему бы и нет? Если бы они нас послушались?..
— Нет, никому из римлян! — резко произнесла Уна. — Смотри, что стало с тобой. Они хотели убить тебя самым ужасным способом, до которого додумались. Неужели это ничего тебе о них не говорит?