И дольше века длится день
Шрифт:
Кажется, люди собирались уезжать. Но нет, вот один из них, хозяин верблюда, развернул ладони перед лицом, все остальные поступили так же…
Время уже не терпело. Буранный Едигей обвёл всех долгим, пристальным взглядом и сказал:
— Вот и делу конец. Хорошим ли человеком был Казангап?
— Хорошим, — ответили те.
— Не остался ли в долгах он кому? Здесь его сын, пусть возьмёт на себя долг отца.
Никто ничего не ответил. И тогда Калибек сказал за всех:
— Нет, никаких долгов за ним не осталось.
— В таком случае что ты скажешь, сын Казангапа Сабитжан? — обратился к нему
— Спасибо вам всем, — коротко ответил тот.
— Ну раз так, значит — двинулись домой! — сказал Жумагали.
— Сейчас. Одно только слово, — остановил его Буранный Едигей. — Я среди вас тут самый старый. Просьба у меня ко всем. Если такое случится, похороните здесь меня, вот тут, бок о бок с Казангапом. Вы слышали? Это мой завет, стало быть, так и понимайте.
— Этого никто не знает, Едике, как и что будет, зачем заранее думать,высказал своё сомнение Калибек
— Всё равно, — настаивал Едигей. — Мне полагается сказать, а вам полагается выслушать. А когда дело дойдёт до дела, вспомните, что был такой завет.
— А ещё какие великие заветы будут? Давай, Едике, выкладывай заодно,подшутил Длинный Эдильбай, желая разрядить обстановку.
— А ты не смейся, — обиделся Едигей. — Я ведь всерьёз.
— Запомним, Едике, — успокоил его Длинный Эдильбай. — Если так выйдет, сделаем, как ты хочешь. Не сомневайся.
— Ну вот это слово джигита, — удовлетворённо пробурчал тот.
Трактора стали разворачиваться для съезда с обрыва. Ведя на поводу Каранара, Буранный Едигей пошёл рядом с Сабитжаном, пока трактора съезжали вниз. Он хотел поговорить с ним наедине о том, что его очень тревожило.
— Слушай, Сабитжан, руки у нас освободились, и есть теперь один разговор. Как же нам быть с кладбищем нашим, с Ана-Бейитом? — сказал он ему вопрошающим тоном.
— А что как быть? Тут и голову нечего ломать, — ответил Сабитжан. — План есть план. Ликвидировать его будут, сносить по плану. Вот и весь сказ.
— Да я не об этом. Так можно на любое дело махнуть рукой. Вот ты родился и вырос здесь. Выучил тебя отец. И теперь мы его похоронили. Одного в чистом поле — единственное утешение, что всё равно на своей земле. Ты грамотный, работаешь в области, слава богу, разговоры можешь вести с кем угодно. Книги разные читал…
— Ну и что из этого? — перебил его Сабитжан.
— А то, что помог бы ты мне в разговоре, отправились бы мы с тобой, пока не поздно, не откладывая, прямо завтра же к начальству здешнему, есть же в этом городе кто-то самый главный. Нельзя, чтобы Ана-Бейит сровняли с землёй. Ведь тут история.
— Это всё старые сказки, пойми ты, Едике. Здесь решаются мировые, космические вопросы, а мы пойдём с жалобой о каком-то кладбище. Кому это нужно? Для них это — тьфу! Да и всё равно туда нас не пустят.
— Так если не идти, то не пустят. А если потребовать, то и пустят. А нет, так сам начальник может подъехать на встречу. Не гора же он, чтобы с места не трогаться.
Сабитжан метнул на Едигея раздражённый взгляд.
— Оставь, старик, это пустое дело. А на меня не рассчитывай. Мне это совсем ни к чему.
— Так бы и сказал. И разговору конец. А то сказки!
— А как же ты думал? Что я, так и побегу! Ради чего? У меня семья, дети, работа. Зачем мне против ветра мочу пускать? Чтобы отсюда
— Ты своё спасибо сам принимай, — бросил Буранный Едигей и добавил зло:
— Пинком под задницу! Выходит, только для задницы и живёшь!
— А как же ты думал? Вот именно! Это тебе просто — кто ты? Никто. А мы для задницы живём, чтобы в рот послаще попало.
— Во-во! Прежде головой дорожили, а теперь, выходит, задницей.
— Как хочешь, так и понимай. А дураков не ищи.
— Ясно. Разговору конец! — отрезал Буранный Едигей. — Справляй поминки, и больше нам с тобой, бог даст, не встретиться никогда.
— Уж как придётся, — скривился Сабитжан.
На том они разминулись. Пока Буранный Едигей садился на верблюда, трактористы поджидали его, заведя моторы, но он им сразу сказал, чтобы они не задерживались, а ехали своим ходом, да побыстрей насколько можно, люди там ждут с поминками, а ему верхом везде дорога, он, мол, поедет сам по себе.
Когда трактористы укатили, Едигей ещё оставался на месте, решая, как поступить дальше.
Теперь он был один, в полном одиночестве посреди сарозеков, если не считать верного пса Жолбарса, который вначале кинулся за уходящими тракторами, а потом снова прибежал, когда понял, что хозяину теперь не по пути с ними. Но Едигей не обращал на него внимания. Если бы собака убежала домой, он и этого не заметил бы. Не до того было. Свет был не мил. Ничем не мог подавить он в себе душевного ожога — гнетущую, тревожную опустошённость после разговора с Сабитжаном. Эта сосущая пустота неутихающей боли зияла в нём, как сквозная брешь, как ущелье, в котором только холод и мрак. Каялся Буранный Едигей, крепко каялся, что зря затеял разговор, напрасно бросил слова на ветер. Разве же Сабитжан тот человек, к которому стоило обращаться за советом да помощью? Понадеялся — грамотный, мол, образованный, ему проще найти язык с такими, как он сам. А что из того, что обучался он на разных курсах да в разных институтах? Может быть его и обучали для того, чтобы он сделался таким, каким оказался. Может быть, где-то есть кто-то проницательный, как дьявол, который много трудов вложил в Сабитжана, чтобы Сабитжан стал Сабитжаном, а не кем-то другим. Ведь сам он, Сабитжан, рассказывал, расписывал на все лады такую ерунду о радиоуправляемых людях. Грядут, мол, те времена! А что, если им самим уже управляет по радио тот невидимый и всемогущий…
И чем больше думал старик Едигей об этом, тем обидней и безысходней становилось от этих мыслей.
— Манкурт ты! Самый настоящий манкурт! — прошептал он в сердцах, ненавидя и жалея Сабитжана.
Но он вовсе не собирался мириться со случившимся, он понимал, что должен что-то сделать, что-то предпринять, чтобы не согнуться в три погибели. Буранный Едигей понимал, что если он отступит, то это будет его поражением в собственных глазах. Предчувствуя, что предстоит что-то совершить вопреки очевидному исходу дня, он пока ещё не мог сказать точно, что именно он хотел бы сделать, с чего начать и как приступить к тому, чтобы думы и чаяния его по поводу Ана-Бейита дошли до тех, кто действительно может изменить приказ. Дошли бы и возымели какое-то действие, переубедили бы их… Но как этого достичь? Куда двинуться, что предпринять?