Иероглиф смерти
Шрифт:
– Не шутите так, – сказала она. – Я ведь могу и согласиться.
Глеб снова не удержался от улыбки.
– Хорошая из нас с вами получилась бы пара, – сказал он весело. – На улице меня калечат – дома вы меня лечите. Гармоничный брак.
– Я бы не дала вас в обиду, – с улыбкой заверила его Маша.
– Правда?
– Конечно. У меня есть огромный табельный пистолет.
– И вы умеете им пользоваться?
– А чего там уметь – берешь пистолет за ствол и бьешь противника рукояткой по голове. Как видите,
Маша хотела поправить пластырь, но Глеб поймал ее руку и поднес к губам.
– Не надо. – Мария мягко высвободила руку из его пальцев.
– Почему? – спросил Глеб.
– Это не приведет ни к чему хорошему.
Корсак приподнял бровь:
– Боитесь, что влюбитесь в меня?
– Может быть.
– Гм… А вы правы. Я бы не хотел, чтобы наши отношения превратились в скоропалительный, ни к чему не обязывающий роман.
– А у нас с вами есть отношения? – осведомилась Маша.
– Конечно. Вы спасли мне жизнь. Значит, теперь вы несете за меня полную ответственность. В каком-то смысле слова, вы теперь обязаны приглядывать за мной.
– Знала бы, что этим кончится, оставила бы вас истекать кровью на асфальте. Кстати, можете подниматься и идти домой.
Глеб сделал вид, что хочет встать с дивана, но скривился и снова опустил голову на подушку.
– Не могу, – жалобно произнес он.
Мария вскинула бровь:
– Почему?
– Кажется, у меня сломаны ребра.
– С вашими ребрами все в порядке.
– Правда? Но у меня и с ногой что-то не так. Должно быть, я подвернул ее, когда падал.
Мария пристально посмотрела журналисту в глаза.
– Не хотите уходить?
Он мотнул головой:
– Нет.
– Но вам все равно придется это сделать.
– Знаю. – Глеб шутливо поморщился. – И эта мысль приводит меня в ужас. Лучше скажите мне, Маша, у вас есть что-нибудь выпить?
– Выпить? – Взгляд Марии снова повеселел. – С вашими-то разбитыми губами?
– Я могу пить через трубочку, – заявил Глеб.
Мария засмеялась.
– Ну вы и проныра! Что ж, идея хорошая. Мне тоже надо снять стресс.
Она поднялась со стула и подошла к серванту, за стеклянной дверцей которого стояло несколько бутылок с разноцветными этикетками.
Вскоре Маша вернулась и поставила на журнальный столик два бокала и бутылку португальского портвейна.
– А трубочку? – напомнил Глеб.
– Ах, простите, забыла.
Мария, посмеиваясь, зашагала на кухню.
– Ничего смешного! – крикнул ей вслед Глеб.
Он сел на диване, взял бутылку и глянул на этикетку. Пожал плечами и констатировал:
– Не самый плохой вариант.
Вернулась Мария не только с трубочкой-соломинкой, но и с тарелкой, на которой лежали пластинки копченого мяса и горсть оливок.
– Решила, что так будет вкуснее, – прокомментировала она, пристроив тарелку рядом с бутылкой.
Глеб наполнил
– Знаете, что сказал о портвейне поэт Сэмюэль Джонсон? «Красное вино – напиток для мальчишек, портвейн – напиток для мужчин».
Они выпили по глотку.
– Ну? – снова заговорил Корсак. – Вы мне расскажете про этого драчуна?
– Зачем?
– Вдруг он снова преградит мне путь. Информирован – значит, вооружен!
– Он драгдилер, – сказала Маша. – Проходил у меня по одному делу свидетелем.
Мария замолчала и снова поднесла бокал к губам. Глеб выждал немного, потом уточнил:
– И все?
– И все.
– И что же его заставило броситься на меня?
Она пожала плечами:
– Кто знает. Быть может, он принял вас за конкурента.
– Неужели я похож на драгдилера?
Мария засмеялась.
– Сейчас вы больше похожи на боксерскую грушу, над которой поработал Николай Валуев.
Глеб поставил бокал на стол, нагнулся к Марии и хотел поцеловать ее, но она отстранилась.
– Почему? – недоуменно спросил он.
– Не хочу ничего испортить.
– А с чего вы решили, что все испортится?
– А разве нет?
– В любом случае, я уверен, что рискнуть нам стоит.
– Правда?.. Что ж, может быть, вы и правы.
Она приблизила свое лицо к Глебу и нежно поцеловала его в израненные губы.
Глава 9
1
Дождь за окном превратился в настоящий ливень. Дождевые струи хлестали по оконному стеклу, отбивали дробь по жестяному подоконнику. Снаружи бушевала стихия, но шум дождя, как всегда, действовал умиротворяюще.
Он сидел в кресле, вытянув перед собой ноги и запрокинув голову назад, и слушал дождь. В шуме дождя ему слышался невнятный шепот, и в этом не было ничего странного. Ведь ОНИ только так и могут говорить с живыми – в шуме дождя, звоне падающей воды, шелесте листвы, скрипе половиц… И порою голоса их звучат более внятно, чем весь этот живой, многоголосый, отвратительный шум, который преследует человека с рождения до смерти.
Человек в кресле пошевелился. Открыл глаза и посмотрел на окно, подсвеченное уличным фонарем. На миг ему показалось, что капли, усеявшие стекло, складываются в буквы и слова.
Он встал с кресла и подошел к окну. Там, за окном, кто-то был. Кто-то стоял во мраке, заглядывая в окно. Неясный силуэт, который был чуть светлее окружающей его ночной тьмы. Глядя на этот силуэт и стараясь не потерять его во мраке, он приник к холодному стеклу – прижался лбом, положил на него ладонь, чувствуя кончиками пальцев живительный, бодрящий холод.