Иерусалим правит
Шрифт:
Я сказал, что, будучи инженером, очень интересуюсь решением парадоксальных задач.
— Тогда вы — человек своего времени! — Он засмеялся — как будто подняли тяжелый засов, не использовавшийся много лет. — Боюсь, я принял иррациональное. Теперь оно почти норма. Но вы еще достаточно молоды, чтобы думать, будто можете переделать мир к лучшему. — Он внезапно оживился. — Бог Христа — ipso facto [416] бог случая.
Он обнял меня за плечи, похлопал по шее, как старший брат, будто обещая поддержку и одобрение. Возможно, он, младший из Квелчей, всегда мечтал установить отношения, в которых был бы лидером. Я думаю, со мной он их и искал. Этот человек отчаянно нуждался в протеже, а я все еще мечтал о наставнике. Возможно, я слишком уж много позволял Квелчу — и об этом мне позднее пришлось пожалеть.
416
В силу самого факта (лат.).
Мы миновали четвертый угол и оказались позади наших коллег.
— Познакомьтесь с боссом, — сказала миссис К., представляя нас сэру Рэнальфу Ститону, в руках которого теперь находилась наша судьба.
Мы приветствовали его с энтузиазмом пассажиров, потерпевших кораблекрушение и узнавших о спасении. Он, пожимая руку Эсме, откликнулся с энтузиазмом, вдвое превосходившим наш.
— Какое восхитительное зрелище! Наверное, это наша вторая прекрасная звезда! Садитесь в автомобиль, леди. Мне нужно все о вас узнать.
Я удалился от миссис Корнелиус и моей Эсме, пока они жеманничали вокруг сэра Рэнальфа. Он был в руках профессионалок. Я мог положиться на них; они ловко делали свое дело, и всем остальным оставалось только ожидать позитивных результатов. Вольф Симэн расстегнул рубашку, стал пунцовым и притворился, будто поправляет какую-то деталь в своей кинокамере. Когда я заметил, что девочки теперь — наш самый крупный актив, он пробормотал что-то язвительное о собственном таланте, который всегда был лучшим нашим достоянием. Он как раз собирался развить эту тему, когда загудел клаксон и мы, улыбаясь и стоически оставаясь любезными, обернулись к сэру Рэнальфу, который заканчивал раздавать аккуратно упакованные обеды и ужасные бутылки «Басса» [417] .
417
«Басс» — популярное в Англии пиво, первая марка этого напитка в Соединенном Королевстве.
Как я сожалею, что не смогу вас пригласить на второй завтрак в «Мена-палас», — сказал маленький человек, склонившись, чтобы поцеловать изящную розовую руку миссис Корнелиус изящными розовыми губами. — Но мы скоро что-нибудь устроим.
— Вы должны еще получить известия от наших хозяев в Голливуде, как я полагаю? — спросил Симэн.
Боюсь, что так, мой юный друг. Сейчас праздники, понимаете? Во Флориде, и в Вермонте, и в прочих местах — куда ни обратись, все уехали на Рождество и Новый год. Валентино, очевидно, отбыл из Гавра шестнадцатого января. Я отправил запрос в Александрию, и, судя по всему, мистер Бэрримор вышел из отеля, а потом в течение нескольких дней его не видели. Есть предположение, что он пересел с «Надежды Демпси» на яхту лорда Уитни, которая отправлялась на Корфу в новогоднюю ночь.
— Бэрримор? — спросила миссис Корнелиус, балансируя на подножке автомобиля. — Какой?
— Отсутствующий исполнитель главной роли, милая леди. Я ужасно сожалею, но вы, как предполагалось, должны были с ним встретиться, понимаете ли, в Алексе. Все очень опасались, что он потеряется, если вы не соберетесь там вместе. Очевидно, телеграмма не дошла…
— Их было так много, — сказала она.
— А это Джон или Лайонел? — осторожно спросила Эсме.
— Я только знаю, что не Этель [418] . Но Джон не один раз посылал кого-то вместо себя, а сам отправлялся по делам. Он, как мне кажется, вроде бы розыгрыши любит.
418
Этель Бэрримор (урожденная Этель Мэй Блайт, 1879–1959) — американская актриса, лауреат премии «Оскар», сестра Джона и Лайонела Бэрриморов.
В его слабом, но ясном голосе слышалась какая-то особая мелодия, напоминавшая сдержанное пение канарейки. Голос стал звучать иначе, мягче, когда сэр Рэнальф обратился к женщинам, словно он стремился загипнотизировать собеседниц. Я никогда прежде не слышал такого голоса, и он мне показался не особенно приятным. Мне померещилось, что миссис Корнелиус почувствовала отвращение при его звуках, но изо всех сил постаралась скрыть неприязнь и продолжала вежливую беседу. Она явно испытала облегчение, когда смогла отойти. И тогда настоящей звездой стала Эсме, которая сумела показать, что с крайней неохотой расстается с человеком, наделенным непреодолимым обаянием. Он, в свою очередь, пожимал ей руки, гладил по щеке, нашептывал комплименты в ее крошечное розовое ушко, а потом позволил ей медленно удалиться, прежде чем переместил свое массивное тело с заднего сиденья на переднее и, нетерпеливо взмахнув рукой, приказал шоферу возвращаться в Каир.
Как только автомобиль скрылся из вида, Эсме сжала мою руку.
— У нас правда сегодня не будет нормального обеда? — Она брезгливо осмотрела свертки, еще остававшиеся в корзине.
Симэн со вздохом остановился, чтобы забрать свою порцию.
— Похоже, мы сейчас на испытательном сроке. По крайней мере до тех пор, пока не получим известий из Голливуда. Сэр Рэнальф по секрету сказал мне перед отъездом, что я не должен ни о чем волноваться. Он, кажется, и впрямь на нашей стороне.
Миссис Корнелиус посмотрела на него с удивлением и сочувствием.
— Этот мелкий жирдяй — просто жадный ублюдок, попомни мои слова. Он только о себе думает, и он уже потшти сделал тшо хотел. Но ему истшо тшего-то надо. Давайте снимать, пока не стало тшертовски жарко и пока у меня тушь опять не потекла!
Я
Малкольм Квелч обзавелся складным стулом и садовым зонтиком. Он сидел чуть поодаль, разложив обед на коленях, и наблюдал за маленькими местными обитателями, которые носились вокруг нас, вопя от возбуждения, высовывая языки, а иногда показывая на свои задницы — было невозможно понять, в чем смысл жестов, в приглашении или оскорблении. Квелч относился к этому вполне спокойно и добродушно, но, если какой-нибудь мальчик подбегал слишком близко, профессор не упускал случая и бил его тростью. Тем временем Симэн вел себя как одержимый; подобное поведение было вполне уместно на студийных вечеринках, а здесь казалось странным и нелепым; режиссер размахивал руками и вопил так же громко, как маленькие дикари. Радонич, словно надутый яркий лимон, устроился за камерой, изо всех сил сжимая ее рукоятки, и я, уже в гриме, занялся пробной сценой, самой первой, в которой мы с миссис Корнелиус обнимаемся на фоне пирамид, а прогуливающаяся Эсме праздно смотрит на меня — это событие, конечно, в дальнейшем развитии сюжета приобретет огромное значение. Сейчас было неважно, как поведет себя собравшаяся толпа наблюдателей: если дубль окажется удачным, мы сможем использовать его при монтаже. В противном случае мы тем не менее получим необходимую для продолжения работы информацию. Я испытал подлинный восторг, когда появились дамы в своих особых платьях, Эсме — в темно-синем, миссис Корнелиус — в бледно-розовом, в ореоле пышных перьев, кружев и шелка. Она наконец остановилась передо мной, потом посмотрела в сторону камеры и крикливого, нахмуренного скандинава, который, возбужденно сжав плечи оператора, шептал ему на ухо сложные инструкции на своем родном языке, непонятном Радоничу. Миссис Корнелиус резко обернулась — и невероятное сочетание пудры, туши и помады поразило меня так сильно, что все мое тело пронзила восхитительная острая дрожь. Я, словно во сне, шагнул в ее объятия, веки так отяжелели от теней, что я с трудом поднял взгляд и посмотрел в изумительные голубые глаза, автоматически повторяя реплики, которые сливались с криком Симэна: «Мотор!»
Бобби: Я знаю, что любил тебя с самого начала мира.
Айрин: И мы будем любить друг друга до конца мира.
Это стало моим крещением. Казалось, наступил принципиальнейший миг моей жизни, миг, когда сошлись все возможности прошлого, настоящего и будущего. Позади остались войны, грозы и ужасная жестокость, грязь и окровавленные трупы после мировых битв; впереди простиралось серебряное и золотое видение — эфирный блеск моих независимых летающих республик, здоровых, красивых людей в более чистом, более рациональном мире, в котором сентиментальность исчезла, а чувство собственного достоинства стало нормой. Казалось, все мои надежды исполнятся, а за все разочарования и предательства мне воздастся сторицей! Казалось, мне был дан знак с небес, которые подтверждали и благословляли мои благороднейшие идеалы. Я находился так близко, что с трудом мог сдержать дрожь. Аромат ее духов был сладок, словно запах утренних роз, ее плоть была чудесно мягкой, почти нематериальной, ее тело излучало такую чувственность, что кровь в моих жилах бурлила. Эсме оказалась моментально позабыта. Миссис Корнелиус стала моей богиней, моей музой, великим мерилом моей жизни, моим ангелом-хранителем, единственным другом, который всегда заботился обо мне (в радости или в горе, удачно или неудачно), разделял большую часть моих видений и уважал серьезные идеалы, скрытые в этих видениях, мою ненависть — не к другим народам, а к беспорядкам и полукровкам. Любовь к своей культуре и своему народу — вот основа моей жизни. Миссис Корнелиус разделяла со мной отвращение ко лжи и лицемерию, восхищение благородством, самопожертвованием и храбростью во всех ее формах, готовность протянуть руку помощи любому, кто хотел добиться лучшего: черному, белому, смуглому или желтому — неважно, пока все берут на себя равную ответственность за мировой порядок. Думаю, простые моральные ценности, обретенные мной в России, в годы детства, не противоречили тем хаотическим временам! Вдобавок эти ценности распространялись не только на славян. Их разделяют и нордические народы, они существуют всюду, где оставили следы христиане, в Италии, Испании и даже кое-где в Греции, центре нашей мудрости и гордости. Эти ценности — идеалы Просвещения, века науки, и, даже если я один все еще рассчитываю передать миру сокрытую в них великую весть и указать путь к спасению, это, я надеюсь, не делает меня безумцем. Я по-прежнему говорю от имени своего народа, своего прошлого, своей чести и патриотизма. Любовь к родине и уважение к собственной культуре, конечно, помогают нам понять чувства других людей к вещам, которые они считают своими. Племена Европы могли бы мирно сосуществовать в течение многих столетий, если бы не племена Восточной Африки и их чужаки-союзники, которые видели наше богатство и силу и хотели заполучить все это. Пусть Палестина забирает своих евреев, а Марокко — своих мавров. Я с ними не ссорился и не стану ссориться, пока они остаются на своей стороне Средиземного моря. Мои изобретения и идеи принесли бы пользу всем. Я очень хотел поделиться с миром плодами своего гения. Какие перемены могли бы произойти! Да, мы с миссис Корнелиус понимали это. Я и она — единственные из живущих, которые знают, как прекрасно было наше потерянное будущее. Я все еще оплакиваю его.
— Ты сделал все, тшто мог, тштобы оно сработало, Иван. — Она сидит в своем древнем кресле, по-прежнему красивая, и все ее воспоминания разложены вокруг. — Это не твоя вина, тшто треклятый мир не оправдал твоих ожиданий. С детьми то же самое. Прими все как есть, тшорт побери. И живи одним днем.
Она была фантастической легендой — такой уступчивой в моих руках. Я задыхался. Радость почти приносила муку. Эсме прошла мимо, и наши взгляды встретились. Она улыбнулась. Я снова пристально посмотрел на миссис Корнелиус, сжимая ее изо всех сил, пока не услышал: «Снято!» Я был потрясен, а она обмахивалась своими перьями, кривила прекрасные губы, дуя себе на лицо, и решительно требовала пива.