Империя «попаданца». «Победой прославлено имя твое!»
Шрифт:
Команду «целься» старый полковник Пашков опустил – в дыму она бесполезна. Но не сам залп, сделанный в упор, – с десятка шагов не промахнешься по плотно сбитой толпе.
Тихомиров мог только слышать рев умирающих, но это еще больше раззадорило османов.
– Аллах акбар!!!
– В штыки, братцы!!!
– Алла!
– Бери на штык!
Удар янычарских орт был чудовищно страшен. Ощетинившееся штыками каре апшеронцев вздрогнуло, но все же устояло. Солдаты стояли плотно, плечом к плечу, в передние шеренги упирались задние, а потому натиск османов не опрокинул русских,
И турецкая ярость разбилась о русскую храбрость – началась жестокая рукопашная схватка. Ятаганы против штыков и шпаг, дикие крики не могли перебить и заглушить матерную русскую разноголосицу.
– Гранаты к бою!
Услышав команду командира, сержант достал из сумки тяжелую, фунта на три, ручную бомбу на длинной ручке. Такие были розданы еще на Ларге самым надежным солдатам, в два десятка которых вошел и Тихомиров.
– На взвод ставь! Чеку рви! Бро-о-осай!!!
Сержант крутанул массивное кольцо и, цепко ухватив пальцами, потянул кольцо с чекой. Внутри железного цилиндра щелкнуло, повалил дымок. Тихомиров размахнулся и метнул страшный «гостинец» через головы отчаянно дерущихся солдат в колыхающееся впереди турецкое скопище и еще заметил, как туда же, кувыркаясь в воздухе, летят и другие гранаты.
Старые бомбочки, что фитилем поджигались, ни в какое сравнение с этой гренадой не шли. Внутри ведь порох был, а здесь начинка намного крепче, это как слабенькая бражка супротив ядреного самогона…
– А-а!!! У! А!!!
Взрывы на мгновение заглушили рев янычар, и их натиск на десяток секунд ослаб. Однако османы по-своему оценили «гостинцы» и так навалились, что русские не устояли. Да и трудно устоять, коли на одного по трое набрасываются!
– Уходи взад, сынок! Мал ты еще! – Иван дал пенделя рекруту, тот отшатнулся, и стоящие сзади гренадеры тут же задвинули мальца еще дальше, в самую глубь каре.
Тихомиров облегченно вздохнул и сдернул с плеча фузею с примкнутым кинжальным штыком. Вовремя успел – разом рухнули несколько солдат, и на сержанта попер здоровенный янычар в залитом кровью халате. Хищно ощерив кошачьи усы, турок заорал и взмахнул ятаганом.
Старик воспользовался моментом, и его руки стремительно выбросили фузею вперед, штыком преодолев мягкую преграду. Ладонь привычно надавила на цевье – клинок насквозь проткнул янычара.
Осман только выкатил глаза, как Иван уже вырвал штык и тут же выстрелил в упор во второго янычара, прямо в оскаленный криком рот. Пуля разворотила тому голову, красные брызги окропили лицо солдата, и тот в ярости закричал:
– Врешь! Не стар я еще!!!
Третьего янычара Иван взял в грудь, тот выгнулся с хрипом, и клинок зажало между ребер. И тут же бок обожгло, тело враз ослабело, а колени подогнулись. А потом резануло грудь…
– Врешь, не пройдешь!
Старика, смертельно раненного тремя ударами ятаганов, но еще живого, затаптывали чужие ноги, над ним развевались полы османских халатов, а он вытянул оставшуюся гранату, с трудом повернув кольцо.
Захлебываясь кровью, чувствуя, как она хлещет из него, одним рывком он вытянул чеку, истратив все силы без остатка. В гранате щелкнуло, повалил дымок. Старческие,
– Я русский солдат…
Юконский острог
– Григорыч, а ведь сюда идут, нехристи!
Самую малость возбужденный шепот казака вывел Алексея Орлова из дремоты. Ночь была еще та – спали вполглаза, поочередно, да и холодно было, зуб на зуб не попадал.
Хорошо, что одеяла с собой прихватили, налаживаясь ночевать у Игнач-креста, а то околели бы здесь от ночной стужи, что накатывала от гор и ледяного озера.
По совету бывалого казака, не единожды попадавшего в подобные переделки, Алехан решил заночевать на скалистом обрыве, что нависал над озером. Оно и было правильным – идти ночью к острогу по незнакомой местности худо, можно на колошей нарваться.
А здесь лепота – наверх к ним только узкий карниз идет, по которому они с трудом при свете вскарабкались. Пусть тлинкиты попробуют по нему к ним забраться!
А луки в ход не пустят – высоковато, а от соседних вершинок, если на них забраться, далековато будет. С такого расстояния только с винтовки стрелять нужно, и то попасть постарайся.
Воды Кузьма бурдюк набрал, харча на два дня хватит отсидеть в обороне легко. Завтра от острога помощь подойдет, раз они сегодня туда не явятся. Что Гриша схватится быстро, Алехан был уверен – братья друг друга знали насквозь, одна кровь, одни помыслы…
Орлов встрепенулся, стряхнул дремоту и стал вглядываться. И скоро увидел не людей, но их тени, что, освещенные солнцем, чуть двигались по склону ближней горушки, выходящей к озеру. Именно по ней они вчера и шли сюда.
– Григорыч, а ведь они чужаки здесь. Мест не знают. Оттого долго высматривают! Али проводник наш, перевертыш, к ним не добежал. Горы ведь, всяко-разно быть может.
Алехан молчал, и не потому, что боялся, что шепот услышат – слишком далеко. А что говорить – и так ясно! Оставалось только ждать, а это он умел, слишком часто приходилось сиживать в засаде…
– Рано, Григорыч, рано! Сиди тихо, а то спугнем! – тихо цыкнул казак на гвардейца. – Пусть побеснуются маненько, паря. Охолонут! А мы их всех разом и нахлопнем!
Орлов тяжело вздохнул, но послушался – Кузьма в который раз оказался прав. И когда тело Караваева предложил оставить, ведь на гору затащить его было бы делом затруднительным.
И не только – именно труп моряка привел колошей в неистовство. Ему показалось, что индейцы уверились, что они с казаком ушли с озера, недаром сразу трое индейцев, пригнувшись к земле, буквально вынюхивают оставшиеся от них следы.
Но сохранять спокойствие было трудно – два десятка тлинкитов, трое из которых имели явно свежие раны, горестно выли у Игнач-креста, разглядывая тела убитых соотечественников. Потом буднично отсекли голову несчастному моряку, и один из колошей ее тут же унес. Орлов заскрипел зубами, но сдержался – и не такое уже видывал в этих краях. Жестокое время с жестокими нравами!
Затем индейцы расселись кружком, закачались дружно, завыли во все голоса, выполняя какой-то обряд.
– А вот теперь пора, Григорыч!