Казна Херсонесского кургана
Шрифт:
— Тогда располагайтесь, — сказала хозяйка.
— Может, мы сразу и рассчитаемся, — предложил Боб.
— А-а, успеется…
Они по-шустрому сгоняли за вещами к местному рифмоплету и тут же вернулись обратно. Хозяйка все продолжала мыть посуду.
— Вчера вот погуляли неслабо, а мне теперь мой-разгребай, — посетовала она после знакомства с новыми жильцами.
— Да, сабантуй, видать, был на славу, — заметил Боб.
— Какой там сабантуй, — бросила хозяйка, — мужа на битву провожала.
— Куда,
— На битву за урожай. Куда-то в Казахстан на полгода военкомат загреб.
— Хреново, — протянул Боб. — Удовольствие невеликое.
— Идиотизм какой-то — мужика на полгода забирают, а ты тут плюхайся одна, как хочешь. Свой дом — не квартира, без мужских рук никак: то тут подлатать надо, то там что-то сломалось, да и вообще… Квасу хотите?
— Не откажемся.
Лена (так звали хозяйку) налила им по солидной кружке прохладного терпкого кваса и спросила:
— Ну что, теперь на пляж?
— Да, пора бы обмакнуть мощи в водицу, — ответил Мироныч. — Может, составите нам компанию?
— Тоже скажете, — сдерживая зевок, ответила Елена. — Для нас море, что для москвичей Третьяковка — и рядом, да не сходишь. Все дела, проблемы какие-то, хозяйство, как снежный ком с горы… На море ходим не когда хочется, а когда возможность выпадает. Вот сейчас с посудой разберусь, стирка, кур покормить надо, потом на работу…
— На работу? — переспросил Боб. — А где вы работаете?
— В санатории.
— Врачом?
— Да нет, послеоперационной сестрой.
— А что, в санаториях делают операции?
— Еще как. У нас ведь контингент — тубики, а туберкулез — дело нешутейное, от него, случается, и концы отдают.
— Да-а, — протянул Боб, — а я думал, в санаториях только шайбу наедают да балдеют от безделья.
— Теперь будешь знать.
— А что у вас еще интересного тут есть, кроме санаториев? — полюбопытствовал Мироныч.
— Симеиз — не Ялта, тут особо развлекаться негде: море, пляж, для романтиков горы, скалолазам раздолье… Да сами пройдитесь, увидите. Но на пляжах у нас посвободней, море почище. Ялта — муравейник, здесь поспокойней. Кто сюда приезжает в первый раз, в другие места потом в отпуск не ездит.
— Ладно, Мироныч, пойдем. Хватит смотреть на мир глазами Сенкевича и изучать по Лениным рассказам.
— Подстилку возьмите, вон на веревке; на голой гальке долго не поваляетесь, а лежаки у них там все разбитые, еще загоните занозу в одно место…
Друзья облачились в пляжную экипировку, захватили все необходимое и, попрощавшись с Еленой, по крутой дороге в бодром настрое не спеша пошагали вниз, к морю.
— Знаешь, нам, кажется, жутко повезло, — сказал Мироныч, — до сих пор не верится, что все так устроилось.
— А она ничего… — невпопад, рассеянно ответил Боб, думая о чем-то своем.
— Кто?
— Ну, кто-кто…
—
— Я бы ей не прочь заняться. Мужика на полгода прибрали, думаешь, сидеть сложа руки будет?
— Да ничего я не думаю, жизнь покажет…
— Она ведь наших лет, а, Мироныч, как думаешь? — не унимался Боб.
— Не знаю.
— Ну, может, чуть постарше, не беда, — продолжал рассуждать Боб. — И потом, приводить никого не надо, я здесь, под боком, квартирант на законных основаниях…
— Ты всего расклада не знаешь, — остановил его Мироныч. — Умерь прыть, возможно, у нее; любовник уже есть, женщина ведь яркая, в соку. Другие нюансы могут быть, мало ли что… И потом не забывай: она — медик и к тому же сестра операционная.
— Послеоперационная, — поправил Боб, — но причем тут это?
— У таких женщин, насколько мне известно, специфическое отношение к нашему полу. Она наверняка мужских членов столько видела-перевидела, ей наши доблести во, до тошноты! А еще представь, когда при тебе изо дня в день полосуют тела человечьи и ты при сем хочешь — не хочешь: внутренности, кровь, капельницы… бр-р-р… Тут поневоле сдвиг в психике проклюнется.
— Страсти-мордасти, напужал, — озабоченно почесал Боб жиденькие волосенки на груди.
— И не думал. Просто обязан предостеречь по-дружески о возможных подводных рифах. Ты ж, как маньяк зациклился, глянь, сколько ласточек вокруг, стаями так и прут, только отстреливай, хочешь, очередями, хочешь — одиночными.
Они вышли на самую оживленную и, судя по всему, главную улицу поселка, по обе стороны которой в густой тени деревьев теснились бесчисленные магазинчики, лотки, киоски. Влившись в плотное шествие праздно гуляющих курортников, они стали частицей этого мира — мира безмятежных, пышущих здоровьем лиц, по-попугаячьи пестрых маек, широкополых сомбреро, разномастных очков от солнца, лениво жующих ртов, рельефных бицепсов и мужественных подбородков, эмансипированных дамских бюстов, вольно колышущихся в такт шагам их обладательниц, ветхих джинсов и изящных шортиков, укомплектованных стройными шоколадными ножками, возвышающимися над пьедесталами-каблуками босоножек.
По длинной бетонной лестнице с множеством разбитых ступенек они спустились к морю и оказались на небольшой площадке. Слева высилось облупленное здание спасалки, справа — билетная касса пристани, прямо — продолжением лестницы в море выступал причал, к которому как раз пришвартовывался белоснежный теплоходик. И в необозримую даль простиралась, играя живым бисером на солнце, морская гладь, которая кончалась, стало быть, там, где начинались берега сказочно-экзотической Турции. А здесь, на родной стороне, украшением побережья, безусловно, являлась громадная, причудливой формы, скала, величаво нависавшая над водой.