Кольцо судьбы. Том 2
Шрифт:
– Опять психоз у тебя?
– Я знаю, как её обезвредить, - фыркнула я, встряхнув плечом и, тем самым вынуждая его убрать от меня руку. Эванс иронично мыкнул:
– Серьёзно? Ну, так сообщи им по рации.
– Я пыталась, они меня не слушают! Сначала этот сержант слишком долго пялился на бомбу в багажнике, а теперь слишком долго ищет систему запуска в салоне. И под машиной и даже на ней смотрел! Только под капотом он так и не посмотрел! Система там!
– Откуда ты знаешь?
– В одном фильме видела.
– Ты что, серьёзно?
– скривился Мэтт. Пережёвывая свой язык, я одарила парня молчаливым косым взглядом.
– Что там?
– после шиканья раздался голос Карен в рации.
– У нашей психованной опять психоз?
– Уж чья бы корова мычала, - бросила я, слегка толкнув Мэтта и следуя своим курсом.
– Она пошла к машине, - отчитался устало Эванс своей благоверной.
– Пусть идёт, - отмахнулась Карен.
– Она,
– издевнулась она надо мной. Я хмыкнула, слыша её через рацию Эванса, но не став включать свою и отвечать. Ребята уже привыкли не только к тому, что после смерти мужа я стала более самостоятельной, смелой и рискованной, но и к тому, что мой кулон в купе с моей самоотверженностью действительно приносит мне удачу. И порой даже лучше оставить меня в покое - отправить в пылающий ад одну да просто дождаться моего возвращения, чем увязаться за мной и получить несколько серьёзных ранений.
Я прошла к машине, багажник которой был забит несколькими боеголовками, связанными между собой проводами, которые вели вовнутрь машины. Там сейчас и находился сержант, пытаясь отыскать систему запуска. Когда я подошла к машине, он из неё выскочил, видимо, ему по рации сообщили о моём приближении.
– Что Вы делаете?!
– ошалел он.
Я сняла с него наушники, повесив их на свою шею.
– Покиньте зону риска, сержант, - сказала я, проследовав к капоту автомобиля. Он погнался за мной:
– Вы в своём уме? Вы без специального снаряжения!
Приостановившись на полпути, я поспешила напомнить сержанту:
– Я выше Вас по званию, мастер-сержант.
Брови мужчины изогнулись и он умолк.
– Так что покиньте зону риска - это приказ, - не став дожидаться его ответной реакции, я прошла к капоту автомобиля, открыла его и приступила к визуальному изучению содержимого. Не видя сержанта, я слышала, как он ненадолго замешкался, но, в конце концов, решил, что приказ есть приказ, и покинул зону риска. Довольно скоро я обнаружила несколько припрятанных проводков, отличающихся от прочих. И проведя по ним пальцами, нащупала квадратную коробку с рычажком.
– Вот оно, - констатировала я шёпотом, неспешно вытаскивая коробку. От неё простирались провода, ведущие внутрь машины, под руль. Взяв кусачки, я выдохнула, прежде чем перекусить провод. Как только я это сделала, что-то пшикнуло под движком, затем из-под руля повалил едкий дым. Ещё одна бомба! Чёрт! Она уже была активирована, и мне ничего не оставалось делать, как бежать. Я успела отвалить от машины на несколько метров, прежде чем меня снесло намного дальше взрывной волной. Огнём опалило всю спину, буквально-таки зажарив бронежилет, отчего он приклеился к моей коже и запёк её. Не знаю, что было раньше - потеря сознания-кома-смерть или же приземление...
Не хотела бы помнить, да помню каждый мерзкий день, каждую отвратительную минуту каждого часа... после гибели мужа. Чёрное, омерзительное время! Я помню, как накануне похорон видела его... вопреки всем запретам и тому, что гроб просто обязан быть закрытым. Помню, как могла свободно плакать в морге, ведь мы были там с ним одни. Касаясь его безымянного пальца, я чувствовала контуры татуировки, и в памяти всплыли воспоминания о том дне, когда мы их набили. Потом были похороны - меня на них отпустили, всё было официально, по военным меркам. Мне вручили флаг как его жене. Там были преподаватели Центра, мои родители, друзья и сослуживцы Уилла. Но я ни с кем не разговаривала, даже не принимала соболезнования, потому что я бы не выдержала тогда! Если бы я подошла к маме, обняла б её, то заревела бы навзрыд. Я не могла себе этого позволить. Ведь я - воин. Поэтому я тихо плакала, скрывая лицо за большими чёрными очками. Тони и мои родители понимали. Они даже и не подходили ко мне, глядя с болью и состраданием. После похорон я изменилась - этот день позволил мне узнать себя с той стороны, с какой я сама себя не знала. В этот день я поняла, что способна быть чертовски сильной. Я помню нескончаемую едкую боль в груди. Я помню отчаяние. Помню тоску... невыносимую тоску по нему, родному, любимому. Я помню, как пыталась воскресить его даже, многократно проводила спиритические сеансы, вызывая его хоть на разговор. Но он не появился. Я помню, что плакала по ночам, каждую ночь. Но я помню, что делала это лишь наедине с собой. Я больше не позволяла себе расклеиться на людях. Никогда! Только по ночам, лишь наедине с собой я могла быть слабой, я могла лить слёзы. Но утром я заставляла себя встать и идти работать. Мне нужна была работа! Мне нужно было делать что-то! Я даже была готова работать круглосуточно. И, как только у меня выпадал шанс, я пахала как конь! Я лезла на рожон, но не слепо, а смело, и в этом был толк. Я обезвреживала бомбы без специального снаряжения, проникала в лагерь врагов с целью освободить заложников в майке и с автоматом. Не гнушалась шататься по минному полю, угоняла машины талибов, стреляла в ноги заложников, чтобы ошарашить террориста. Я вовсе не пыталась покончить с собой, я просто не боялась
Январь 2010 года...
Я сижу в людном кафе напротив окна. На улице светит солнце, и люди такие счастливые бродят за стеклом все в заботах. Я наблюдаю за жизнью за окном, не проявляя абсолютно никакого интереса. Мир вокруг совсем не красочный, он настолько скучный, что я перестала обращать внимание на людей, с которыми разговариваю, на интерьер, перестала смотреть на часы и в календарь. Довольно часто я оказываюсь где-то и не помню, как здесь оказалась. Так и сейчас, я не знаю, что здесь делаю и какое сегодня число. Вроде январь. Если постараться, то я вспомню, но у меня нет желания, мне не интересно. Почему? Наверно, потому что я отвыкла от мирной жизни. Война - самое ужасное изобретение человечества. Война - это баланс жизни, противовес прекрасному. На войнах раскрывается тёмная человеческая суть; там нескончаемые крики, взрывы и стрельба. Кровь и смерть. Разрушение в чистом виде. Хаос и больше ничего. Но там всё предельно ясно: беги, стреляй, попытайся спасти кого-то, постарайся не сдохнуть сам. Вот и вся задача. За чертой того мира всё куда сложнее. Уилл был прав... самое ужасное в войне то, что она когда-нибудь заканчивается. Тебя вдруг отпускают в иной мир - в мир технологий и мягких диванов, а ты просто не знаешь, как жить дальше. Ты не умеешь, ты совсем не знаешь правил этой игры, не помнишь их. Война забрала не только жизнь моего мужа, она пленила мою душу...
– Милая?
– окликнул меня мужской голос. Тот голос не сразу обрёл чёткость для меня. Я моргнула, переводя взгляд от окна на того, кто сидит передо мной за столом. Да точно, папа пригласил меня в кафе. Передо мной стоит тарелка с каким-то замысловатым десертом и фруктовый коктейль, но я это не пробовала, в то время как папа уже съел половину своего заказа. Он вздохнул, приблизившись ко мне по столу.
– Послушай...
– говорил не особенно уверенно, опасаясь моей реакции. Будто бы я способна его застрелить за слова, тоже мне.
– Может быть, тебе... эм, стоит обратиться за психологической поддержкой?
Пережевав свой язык, я чавкнула и иронично закивала. Не успела ничего сказать, как отец шуганулся, поясняя:
– Я вовсе не считаю тебя ненормальной или психованной какой-то...
– Но всё же рекомендуешь обратиться к мозгоправу.
– Я не зря сказал «психологическая ПОДДЕРЖКА», - акцентировал он внимание на последнем слове.
– Людям, прошедшим горячие точки, как правило, назначают реабилитирующий курс.
– Мне предлагали, я отказалась.
Для отца это было новостью, о чём свидетельствовали нахмуренные брови.
– Почему ты отказалась?
– Потому что мне не нужен мозгоправ, я в порядке. Если вы с мамой считаете меня ненормальной, это ещё не значит, что так оно и есть. Я вовсе не должна жить и мыслить так, как вы того хотите.
– Я не утверждал, что ты должна жить как-то иначе. И мы с мамой не считаем тебя ненормальной...
– Ага! Чего тогда мама смотрит на меня, как на сумасшедшую?
Папа выдохнул сдержанно носом, в следующий момент нервно выпалив:
– Может, потому что ты живёшь в палатке на заднем дворе?! Как дикарка! Разжигаешь там костры и, сжигая мамины кастрюли, варишь себе супы и каши! В те дни, когда ты не питаешься тушёнкой, вскрывая банку обычным ножом, блин! Ты уже погнула несколько ножей!
– Господи, да куплю я ей новую посуду, - бросила я измождённо.
– Как?! Ты ведь даже никуда не ходишь! Воруешь хлеб с кухни! Ты в дом заходишь только, чтобы взять посуду и хлеб! А ещё...
– он придвинулся ко мне ещё чуть ближе, говоря почти шёпотом.
– Мама говорит, что ты не моешься...
– Я моюсь, просто не в доме.
Отец цыкнул, закатив глаза, а я чуть нервозно рассмеялась.
– Послушай...
– тяжело вздохнул папа.
– Ты была не просто в армии, а на войне, где с тобой происходили страшные вещи. Ты потеряла мужа на той войне! В данной ситуации нет ничего зазорного в том, чтобы обратиться к специалисту. Поговорить с ним о том, что не даёт тебе покоя. Просто даже высказаться. Можно обратиться к военным психологам - они помогут тебе отвыкнуть от военных уставов и вернуться в социум...
– он глянул грустно на еду, которую мне заказал, а я даже не притронулась к ней.
– Ты будто... мыслями в иной реальности. Я даже не знаю, слушаешь ли ты меня сейчас. Ты вообще знаешь, какое сегодня число?