Коса с небес
Шрифт:
– Этим настроем вы мешаете нашему... вы не помогаете мне спасти вас!
Юля вдруг ясно увидела всю его внутренность, но не тело, а другую. С виду-то все как у людей: две руки, две ноги, мысли - мечты о курорте, и как ему хорошо, что в нем все привычно стекленеет во время спецбеседы. И все же Юля видела, что под толстым фиолетовым стеклом душа его бьется, разевает рот в удушье и хочет очередным толчком, самым последним, передать, что она есть.
Река пота на спине была у Юли такая: уносила силы в землю. "Для того Ты меня послал обратно, чтобы... сейчас так?"
– Ваш дядя - Ганс Лукоянофф - сейчас очень богат!
–
– У меня здесь родные могилы.
Он секунду думал над ее очередной хитростью, потом сказал:
– Денег даст вам, по крайней мере, и вы переедете, куда хотите.
– У меня подруга в Москве.
– Вот, туда и поезжайте! А то тут вас все знают, безобразные слухи. Они и нас огорчают, мы вынуждены вас огорчать. А кому это надо?!
– Но в Москве еще больше вас...
– она язык чуть не перекусила пополам, чтоб не сказать такое, после чего она уже никогда отсюда не выйдет,- таких вот работников (неловко закончила, но в рамках внешней приличности).
– Я вас понял. Завтра сидите дома. Мы вам обеспечим встречу с дядей. Он плохо говорит по-русски, с ним будет переводчик...
Э-э, дядюшка-то, наверное, подменный, мой уехал в четырнадцать, так он не может забыть материнский язык.
Но мы-то знаем, что дядя оказался настоящим: он - копия Юлиного отца, Петра Борисовича. На секунду она даже подумала: уж сходить с ума, так сходить, может, его загримировали. Поэтому она так почти взасос его целовала (то в одну щеку, то в другую) - проверяла, нет ли косметики, тонального крема какого-нибудь. А дядя Ганс (Иван) в свою очередь говорил: "Я радый... Арсик - ксерокс моего внука... Антон!" Переводчик откровенно скучал: видел, что дело рассасывается, наверняка ему будет премия, а эта хитрожопая дура уедет в Москву для головной боли тамошних коллег... купит дом в Подмосковье, все равно...
* * *
Казалось бы, Юля сама видела, что ее родители живы там, наверху, зачем трястись над этими могилами! Но на самом деле они стали ей еще дороже - как врата, через которые они ушли туда.
Юля и Арсик пришли на кладбище перед самым отъездом из Перми - билеты были уже в кармане, чемоданы сданы в камеру хранения. Они собирались обложить дерном провалившиеся места на могилах, покрасить заново оградку. Они уже привыкли выделять топтунов из пейзажа. Для Юли фигура топтуна, ничем не отличавшаяся от других, словно была обведена фломастером. Впрочем, те и не особенно скрывались...
– Расскажи еще, как дедушка на цыпочках ходил, - попросил Арсик.
– Утром, чтоб не разбудить меня и маму, твою бабушку, он без тапок, на цыпочках, выходил во двор кормить поросенка...
Ветер водил за нос принесенными издалека непонятными запахами. Память тускнеет - о, если бы она была такой же яркой, как у святых, которые каждую секунду помнят о высших мирах! Юля многое забыла из того возлетания из морга, но понимала ясно: с тех пор она стала еще больше любить эту хрупкую, земную, незадачливую жизнь, которая по сравнению с той, вечной, была такой больной и щемящей.
– А Варя хороший дом нашла для нас?
– спрашивал в который раз сын.
– Варя плохого нам не сделает, ты же знаешь, Арсик!
Целый год ушел на телефонные переговоры с подругой, наконец она присмотрела им домик в Клязьме: две комнаты и кухня. На невидимом воздушном круге Юля вернулась к своему топтуну. Очень у него был довольный вид - как у земледельца, который вспахал хорошо свое поле. Ей было
– Я буду приезжать к вам!
– сказала Юля родителям и отправила Арсика погулять подальше от краски (аллергия продолжала его мучить).
Прозрачно ветвится нагретый воздух, трепещут две бабочки, в отдалении бродит топтун. Сын кашляет. Пермское время Юли иссякает. Мыслей вдруг стало так много, что они толпились со всех сторон: и кресты - мысль, и бабочки мысль, и только бедный топтун - как провал во всеобщей мыслительной способности. Где-то на окраине ее сознания мелькнул Василь Васильич. Он в самом деле промелькнул на днях на большой скорости, в обманной надежде, что она будет его притягивать. Но путь его лишь слегка искривился - силы притяжения Юли иссякли, и он ушел безвозвратно в мировое эротическое пространство - гладко выбритый, словно отполированный бритвой.
Объяснив родителям, что пора на вокзал, Юля позвала сына. Она заметила, что фигура, словно обведенная фломастером, последовала с кладбища за ними. Они еще не дошли до ворот... навстречу шел Сережа. Какое-то неназванное время Юля стояла, как одна оболочка. Потом пришли вопросы: "Неужели это ее бывший муж? Вот он какой - таким был задуман Богом до своего рождения". Но это оказался совсем неизвестный хороший человек. Читатель уже ждет, что сейчас будет встреча, на будущее намек, и что неизвестный симпатяга побежит за Юлей, бросив все, в том числе и встречу с другом у входа в вечный свет? Юля подумала: хорошо, что вы, атеисты, хоть на кладбище что-то понимаете не одни вокруг унылые атомы. Он прошел мимо. Теперь скорее на вокзал.
Сторож у ворот сидел неподвижно с видом летописца. Чувствовалось, что невидимая запись идет беспрерывно. Сторож думал: "Вот идет женщина, с которой хорошо бы поговорить! Хоть бы она спросила меня о чем-нибудь (и он высоко поднял руку, якобы смотрит время).
– Который час?
– спросила у него Юля, чтобы свериться часами.
Сторож встал и отрапортовал:
– Местное время четырнадцать часов три минуты. Сегодня двадцатое июля одна тысяча девятьсот восемьдесят третьего года. Давление выше нормы. Но скоро будет падать.
* * *
В 1999 году полковник (в отставке) Упрямцев приехал в монастырь, чтобы увидеться с Юлей. Обитель стояла на холме, и все - миряне и монашки напоминали Сергею, уже взобравшемуся наверх, героев вестерна, которые, тяжело пригнувшись, идут на преодоление судьбы.
Рядос с ним стояли двое, возможно, муж и жена - развернули свертки, перекусывали, переговаривались. "Благодать".
– "Благодать".
– "Ты чувствуешь?"- "Да". Голос у мужчины был, как у Ельцина. С тех пор как Сергей увидел по телевидению президента со свечкой в храме, он про себя твердил: "Так вот что! Значит, это на самом деле правда? А я-то, а я-то... надо успеть!"