Космонавт
Шрифт:
– Что ж, потолкуем, - произнес он наконец. И я знал, что теперь мы с ним будем говорить, говорить - три часа подряд, как это у нас было заведено. До самого вечера мы будем, нежась на солнце, вполголоса болтать о моем учении, как высоко я могу прыгнуть, быстро ли плаваю.
Отец кивал, слушая меня, улыбался, одобрительно трепал по щеке. Мы говорили. Не о ракете и не о космосе - мы говорили о Мексике, где однажды путешествовали на старинном автомобиле, о бабочках, которых ловили в зеленых ярких джунглях: дело было в полдень, сотни бабочек облепили наш радиатор и тут же погибали, махая голубыми
– Дуг, - сказал он часов около пяти; мы только что подобрали полотенца и пошли вдоль прибоя к гостинице, - обещай мне одну вещь.
– Что?
– Никогда не будь космонавтом.
Я остановился.
– Я серьезно, - продолжая он.
– Потому что там тебя всегда будет тянуть сюда. а здесь - туда. Так что лучше и не начинать. Чтобы тебя не захватило.
– Но...
– Ты не знаешь, что это такое. Всякий раз, когда я там, я говорю себе: "Если только вернусь на Землю - останусь насовсем, никогда больше не полечу". И все-таки лечу опять, и, наверно всегда так будет.
– Я уже давно хочу стать космонавтом, - сказал я.
Он не слышал моих слов.
– Я пытаюсь заставить себя остаться. Когда я в субботу пришел домой, то твердо решил: сделаю все, чтобы заставить себя остаться.
Я вспомнил, как он, обливаясь потом, трудился в саду, как мы летели и он постоянно был чем-то увлечен, к чему-то прислушивался. Ну конечно: все это делалось, чтобы убедить себя, что море, города, земля, родная семья - вот единственно реальное и стоящее в жизни. И я знал, что отец будет делать сегодня ночью: стоя на террасе, он будет смотреть на алмазную россыпь Ориона.
– Обещай, что не станешь таким, как я, - попросил он.
Я помедлил.
– Хорошо, - ответил я.
Он пожал мне руку.
– Умница, - сказал он.
* * *
Обед был чудесный. Мама, как только мы вернулись домой, отправилась на кухню и занялась готовкой, возилась с тестом и корицей, гремела кастрюлями и противнями. И вот на столе красуется огромная индейка с приправами брусничный соус, горошек, вареная тыква.
– Разве сегодня праздник?
– удивился отец.
– В День Благодарения тебя не будет дома.
– Вот как.
Он вдыхал аромат. Он поднимал крышки с блюд и наклонялся так, чтобы благоухающий пар гладил его загорелое лицо. И каждый раз говорил: "А-ах..." Потом он посмотрел на комнату, на свои руки. Обвел взглядом картины на стенах, стулья, стол, меня, маму. Наконец, прокашлялся: я понял, что он решился:
– Лилли!
– Да?
– мама смотрела на него через стол, который в ее руках превратился в чудесный серебряный капкан, волшебный омут
В ее глазах играли искорки.
– Лилли, - сказал отец.
"Ну, ну, - нетерпеливо думал я.
– говори же, скорей, скажи, что ты на этот раз останешься дома, навсегда, и никогда больше не улетишь, скажи!"
В этот самый миг тишину разорвал пронзительный стрекот пролетающего вертолета, и стекло в окне отозвалось хрустальным звоном. Отец глянул в окно.
Вот они, голубые вечерние звезды, и красный Mapc поднимается на востоке.
Целую минуту отец смотрел на Марс. Потом, не глядя, протянул руку в мою сторону.
– Можно мне горошку?
– попросил он.
– Простите, - сказала мать, - я совсем забыла хлеб.
И она выбежала на кухню.
– Хлеб на столе, - крикнул я ей вслед.
Отец начал есть, стараясь не глядеть на меня.
* * *
В ту ночь я не мог уснуть. Вскоре после полуночи я спустился вниз. Лунный свет будто покрыл все крыши ледяной коркой, сверкающая роса превратила газон в снежное поле. В одной пижаме я стоял на пороге, овеваемый теплым ночным ветерком. Вдруг я заметил, что отец здесь, на террасе. Он сидел на механических качелях и медленно качался. Я видел темный профиль, обращенный к небу: он следил за движением звезд. Его глаза были подобны дымчатым кристаллам, в каждом отражалось по луне.
Я вышел и сел рядом.
Мы качались вместе.
Наконец я спросил:
– А в космосе есть смертельные опасности?
– Миллион.
– Назови какие-нибудь.
– Столкновение с метеором, из ракеты выходит весь воздух. Или тебя захватит кометой. Ушиб. Удушье. Взрыв. Центробежные силы. Чрезмерное ускорение. Недостаточное ускорение. Жара, холод, солнце, луна, звезды, планеты, астероиды, планетоиды, радиация...
– Погибших сжигают?
– Поди, найди их.
– А куда же девается человек?
– Улетает за миллиарды километров. Такие ракеты называют блуждающими гробами. Ты становишься метеором или планетоидом, который вечно летит в космосе.
Я промолчал.
– Зато, - сказал он погодя, - в космосе смерть быстрая. Paз - и нету. Никаких страданий. Чаще всего человек вообще ничего не замечает.
Мы пошли спать.
* * *
Настало утро.
Стоя в дверях, отец слушал, как в золотой клетке поет желтая канарейка.
– Итак, решено, - сказал он.
– Следующий раз, как вернусь,- уж навсегда, больше никуда не полечу.
– Отец!
– воскликнул я.
– Скажи об этом маме, когда она встанет.
– Ты серьезно?
Он кивнул.
– До свидания через три месяца.
И он зашагал по улице, неприметно неся черную форму под мышкой, насвистывая, поглядывая на высокие зеленые деревья. На ходу сорвал ягоды с куста боярышника и подкинул их высоко в воздух, уходя в прозрачные утренние тени...
* * *
Несколько часов спустя я завел разговор с мамой, мне хотелось кое-что выяснить.
– Отец говорит, ты иногда ведешь себя так, словно не видишь и не слышишь его, - сказал я.