Красно-коричневый
Шрифт:
– Отец Владимир, тут нет никакого вопроса! Я обсуждал эту тему с виднейшими иерархами церкви, с деятелями политики и культуры. Мы соберем Земский собор из представителей всех русских земель. С благословения Патриарха выберем нового русского царя. Как сказано в Библии: «Выберем себе царя из народа своего!» Мы это сделаем без борьбы, без крови, без усобиц и тем самым восстановим, наконец, прерванную в России линию власти. Передадим ее добровольно избранному национальному монарху. Тогда и начнется на Руси великое замирение, покой, процветание!
Скульптор, уверенный, строгий, истовый, перекрестился и, поклонившись, отошел. А его место уже занимал златобородый
– Здесь, я вижу, много хороших людей, много духовенства. А мне то хорошо, что хорошо нашей матери Православной церкви! – было видно, что он уже пропустил в буфете крепкую чарку, и она веселила его, побуждала к общению. – По мне все хорошо, вот только не могу понять, почему не вытряхнут Ульянова-Ленина из мавзолея! По мне, так надо было его выкинуть еще в августе девяносто первого года! Как Дзержинского со Свердловым! Трос на шею, и на землю с постаментов поганых идолов! Я так считаю, пока сатанинские звезды будут гореть над Кремлем, пока мумия будет лежать в пирамиде, ничего доброго на Руси не получится! Я бы что сделал! Прямо в зале обратился к народу. К дворянам, казакам, к духовенству, и айда на площадь, прах выкидывать! Всего-то полета шагов! Если духовенство пойдет, никто возразить не посмеет! – Он был радостно возбужден, верил, что его предложение будет принято. – Ходьбы-то, говорю, пять минут с небольшим!
Отец Владимир начал ему отвечать, но Хлопьянов не слушал. По проходу вдоль зеркал шествовал Белый Генерал, в темном строгом костюме, худой, бледный. Его узко поставленные строгие глаза смотрели прямо перед собой. Проходя одно за другим зеркала, он ни в одно не взглянул. За ним следовало два телохранителя, коротко стриженных здоровяка, которые подозрительно и враждебно оглядывали встречных. Хлопьянов устремился к Белому Генералу, преградил ему путь.
– Вы сказали, что мы встретимся здесь! Вы мне дадите ответ!
Тот всматривался в него недовольно и строго. Через секунду узнал. Легкая досада промелькнула на его лице, но он ее тут же скрыл.
– Я вас помню… Чуть позже… После торжественной части… – и прошествовал дальше, худой, чуть сутулый, охраняемый преданными стражами.
Зазвенел звонок. Званая публика потянулась в зал. Хлопьянов вместе со всеми вошел в белоснежное пространство, уставленное сияющими колоннами, среди которых сверкали, искрились бриллиантовые люстры, словно ослепительные прозрачные солнца.
На сцене стояли кресла, корзина с алыми розами, висела геральдика акционерного общества – золотые куполы собора. На сцену под аплодисменты, один за другим, выходили, улыбаясь и раскланиваясь, – знакомый Хлопьянову купец, учредитель золотоносной компании. Дородный пышный монах, вплывший как пароход. Две черноволосые, восточного вида дамы, – одна совершенно старуха, в морщинах и складках, с лиловыми накрашенными губами, напоминавшая сушеную сливу. Другая – полная, увядающая матрона с толстыми ногами и большой стиснутой платьем грудью. Обе улыбались и кланялись, и по тому, как загудел, зааплодировал зал, Хлопьянов догадался, что это и есть «царские отпрыски» – бабушка и мать предполагаемого наследника, которого, однако, с ними не было. Затем многозначительно, с легким поклоном, проследовал какой-то господин с курчавой шевелюрой. Последним, строго по-военному, прямо прошагал Белый Генерал, без улыбки, сурово, как и подобает вождю. Все они расселись по креслам, так что корзина с розами оказалась перед венценосными дамами, слегка
Хлопьянов вдруг вспомнил, как однажды в детстве был в этом зале с бабушкой на новогодней елке. Уже тогда поразили и восхитили эти хрустальные светила, и огромное зеленое дерево, и серебряные, у самых глаз, хлопушки. Летело на его костюмчик разноцветное конфетти, и где-то среди танцующих медведей и зайцев, разгоряченных скачущих ребятишек – бабушка, страх потеряться среди громогласной музыки, блеска и топота.
Первым взял слово купец, устроитель торжества. Радушно, от сердца, прижимая обе ладони к тугой груди, благодарил собравшихся и особенно венценосных особ, которые разом, как две индюшки, повернули на звук его голоса свои черноволосые головы, заулыбались одинаковыми сиреневыми ртами, фарфоровыми вставными зубами.
– Хочу заверить наших августейших гостей, что русское золото, которое семь десятилетий служило злу, поддерживало большевистский тоталитарный режим, питало сатанинскую революцию, теперь будет служить только добру, восстановлению храмов, просвещению юношества, меценатству, развитию ремесел и художеств!..
Хлопьянов всматривался в ослепительное сверкание люстр, которые в дни похорон, обтянутые крепом, светили как из грозовой тучи. И под ними в гробах, сменяя друг друга, лежали вожди, на бархатных подушечках пламенели ордена, на лезвии штыка горел голубой язычок, и текли вереницей генералы могучей армии, конструкторы боевых самолетов, рабочие гигантских заводов, певцы и художники великой страны. Как случилось, что под теми же люстрами оказались нахохленные бутафорские атаманы, оперные монахи, заезжие, со вставными зубами княгини, норовящие подкинуть в русское разоренное гнездо толстенького кукушонка, и все здесь присутствующие принимают это как должное, и никто не заплачет от горя по сокрушенной стране.
Следующим поднялся епископ и отслужил короткий молебен, упитанным рокочущим басом, раздувая сдобные щеки, взмахивая широкими рукавами. Весь зал поднялся, крестился, опускал головы перед тучным пастырем. Хлопьянов тоже стоял, слушал глас: «Блажен Бог наш…», но мысль его была невыносимо-мучительна. В этот миг, когда текло торжество, звучали речи о возрождении России, за пределами этого зала останавливались заводы, хирели города, распиливались лодки и авианосцы, и пыльные казахские овцы, подгоняемые сморщенным от жары пастухом, паслись на недавних космических стартах, разграбленных и разоренных кочевниками.
После молебна взял слово курчавый господин, оказавшийся представителем московской мэрии. Слегка картавя, раскланиваясь в сторону епископа и царственных отпрысков, он сообщил, что акционерное общество «Русское золото» украшает собой московскую предпринимательскую элиту, и сам мэр передает поздравления зачинателям славного дела.
– Мы в свою очередь сообщаем благородному собранию, что Храму Христа Спасителя, разрушенному безбожниками, скоро быть, и на его куполах засияет частичка и вашего золота!
Пока он говорил, Хлопьянов, страдая от фальши, разлитой в его косноязычных речениях, думал, что пока позолотят купола, еще сотня тысяч талантливых русских ученых, посаженных на голодный паек, уедет в Америку. Туда же уплывут секретные чертежи боевых систем и тайные планы Генштаба. В русских семьях не родится миллион детей, а девушки из провинции, не найдя для себя работы, приедут в Москву и рядом с Храмом Христа выйдут на панель. И старушка-учительница, стыдясь и смущаясь, дождется сумерек, чтобы выйти и порыться в помойке.