Крестная мать
Шрифт:
Изольда, высморкавшись, немного приведя себя в порядок, стала рассказывать, что ей, да и другим русским людям, особенно женщинам, пришлось пережить в Грозном за последние три года — унижение, насилие, грабежи, издевательства, угрозы убийством… И наконец, явилась российская армия-спасительница, разбила к чертовой матери город, разрушила дома, кров, лишила последнего — жилья.
— Мой сын в Грозном погиб, Лиза! — сказала Татьяна, и столько в ее голосе прозвучало боли и тоски, что все рассказанное Изольдой как бы вдруг и померкло, отодвинулось на второй план, затмило Вселенской Бедой. — Двенадцатого
Теперь и Татьяна не выдержала, заплакала. Изольда пересела к ней поближе, обняла, да так они и сидели какое-то время, плача и успокаивая друг друга.
— Я же не знала, Таня! Прости, я не хотела тебя обидеть, — виновато говорила Изольда, заглядывая в лицо Татьяны большущими синими глазами. — И об армии… я понимаю, что сына твоего послали… Господи, да как во всем этом разобраться?! Какая же сволочь все это организовала — разруху, войну, смерти?! Кто все это придумал?!
— Да уж только не мы с тобой, — Татьяна постепенно успокаивалась. — Толстосумы, кто же еще! Да дураки от политики. Все руководить лезут, судьбу страны решать… будь они все прокляты! Жуликов этих поразвелось, бандитов! Я ведь и мужа недавно похоронила, Лиза! Убили его. Машину украли, до сих пор ничего не могу найти, правды добиться. А теперь и с работы выгнали…
Изольда, потрясенная услышанным, долгое время не могла произнести ни слова, лишь с немым глубоким сочувствием смотрела на свою новую знакомую, качала головой. Да-а, Таня, досталось тебе, — красноречиво говорил ее молчаливый сострадающий взгляд. Конечно, она, Изольда, тоже многое потеряла, но эта бедная женщина можно сказать — все! Да за что же им такие испытания?
Татьяна встала.
— Поехали ко мне, Лиза, — решительно сказала она. — Квартира у меня двухкомнатная, живу теперь одна… Места хватит. Правда, сослуживец сына гостит, но это временно. Парень он хороший, разместимся. Что ж тебе, в самом деле, на вокзале, что ли жить? Поехали!
Изольда порывисто схватила руки Татьяны.
— Танюш!.. Родная ты моя! Век тебе буду благодарна. Все, что хочешь для тебя сделаю. Ведь я понимаю — чужие мы, в первый раз видимся…
— Да какие мы чужие, что ты! — нахмурилась Татьяна. — На одной, русской земле живем. Одним воздухом дышим. Правители нас бросили, замордовали… Если мы друг дружке не поможем, то лучше сразу — в гроб! Поодиночке всех нас перещелкают, убьют, как снайперша сына моего, Ванечку, убила. И мы с тобой поодиночке — ничто. А вдвоем все легче, хоть поговорить, душу отвести. Двое — это уже коллектив, а, Лиза?.. Пошли отсюда. Голова у меня что-то разболелась, и вообще. В другой раз придем сюда, в секретарши к пузатым импотентам наниматься. Подкрасимся, приоденемся, юбки с разрезами напялим… — Она натянуто, через силу улыбнулась, заставила улыбнуться и Изольду.
— Мы им еще покажем кузькину мать! — пообещала та, издали погрозив смуглым маленьким кулаком сидящему за столом пухленькому работодателю.
По дороге к дому, в тесноте троллейбусов и автобусов, Татьяна в подробностях рассказала Изольде свою семейную историю. И всю дорогу в синих глазах Изольды стояли слезы.
— Господи, Таня! Такое пережить! Да тут не то что поседеешь… Ты требуй, чтобы искали убийц Алексея, чтобы машину
— А за Ванечку, за сына, с кого спросить, Лиза? С кого?
Изольда помолчала, тяжело вздохнула.
— Знаешь, Тань, я слово себе дала: не прощать обид. Столько меня в жизни обижали, издевались!.. С мужем у нас нелады были, потом эти чеченцы… А мужу чем я не нравилась — мужики, они ведь, лесть любят, чтобы их хвалили, восторгались. А чем я могла восторгаться? Пьяница, гуляка, все из дома тащил. Я — в дом, а он — прости, блядям своим нес. Я умных мужиков уважаю, честных. А хамов и дураков ненавижу. Не говоря уже про бандитов и жуликов. Этих я даже за людей не считаю, всех бы их под расстрел пустила. Не жалко. Все равно пользы от них государству никакой. И нам с тобой одно горе. Тань, ты это… если тебе какая помощь нужна будет — я тебе помогу.
— Да какая помощь! — отмахнулась та. — Что ты — милиция, что ли? Я теперь тоже стала ко всяким проходимцам по-другому относиться. Раньше мне преступников, особенно молодых, даже жалко было. Считала, дура, что милиция всегда не права, ни за что людей сажает. А теперь… у меня и у самой мысль такая появилась: если узнаю, кто мужа убил… Ни в какую бы милицию не пошла, купила бы пистолет и…
Татьяна не договорила, задохнулась от гнева и решимости, и Изольда, стоявшая рядом с нею на задней площадке троллейбуса и близко видевшая ее глаза, поняла, что она так бы и сделала.
За эмоциональным, возбужденным разговором женщины не заметили, как доехали до нужной остановки. Пошли потом между домами, все говорили и говорили.
…Андрей Петушок встретил их ласковой улыбкой — открыл дверь квартиры, принял у них обеих пальто. В спортивном костюме Ванечки (Татьяна купила его месяца три назад, собиралась послать сыну), рослый, широкоплечий и с виду громоздкий, он тем не менее двигался легко, свободно, и Татьяна залюбовалась им. Душа ее понемногу отходила.
— Картошку жарил, да, сынок? — ласково спросила она; из кухни доносился дразнящий желудок запах.
— А я чувствовал, что вы скоро придете, Татьяна Николаевна, — сказал парень. — Картошку пожарил, пол протер, пыльно было. Как у вас дела? Нашли работу?
— Нет, — Татьяна сняла сапоги, бросила их в кладовку. — Вот, с Лизой познакомились, такая же горемыка. Кстати, из Грозного, Андрюша, имей в виду.
— Да?! Правда? — переспросил Петушок, и какие-то неясные тени появились на его лице — то ли он был рад этим обстоятельствам, то ли встревожен.
— Вообще-то, она Изольда Михайловна, — продолжала Татьяна. — И безработная, и без квартиры. У нас поживет. Ты не возражаешь, Андрей?
Петушок с улыбкой развел могучими руками:
— Я сам тут гость.
Он стал помогать Татьяне накрывать на стол, носил посуду, расставлял стулья. Изольда с грустным интересом разглядывала квартиру.
— Мы с тобой в спальне жить будем, там как раз две кровати, мы с Алексеем порознь спали, — говорила, суетясь у стола, Татьяна. — А Андрюша у нас тут спит, на диване. И хорошо спит, беззвучно. И Ванечка так же спал. А Алексей — тот храпел…
— Я недолго вас стеснять буду, — включился в разговор и Петушок. — С мамой встретимся, поговорим, решим как быть. Она приедет.