Крысобой. Мемуары срочной службы
Шрифт:
— Где ж вы видали неправильные речи?
Губин несвободно рассмеялся, вскочил, прошелся, ничуть не выйдя из-за стены, образованной сейфами, и цапнул Баранова за плечи.
— С чего ты взял, что я не пошутил? Может, мне важно глянуть, как себя поведешь?!
Баранов бросился на выход, дернул дверь, Витя хохотал.
— Открой! Сволочь!
— Ся-адь! — весело восклицал Губин. — Пошутил. Он, правда, не приедет. Просто… Смешная вещь. Но я как надо не расскажу. Есть смешные вещи, очень смешные, но их не расскажешь. Сейчас сижу и думаю: объявлю им… Так не поверят! Как доказать? Газету? Газету и здесь напечатают. Подумают, что испытываю. — Витя серьезно спросил: —
Баранов отпустил дверь, нашел задом ближайший стул и смежил веки.
— Попросил кинуть нам хотя б министра культуры. Но он в Германии. Как только передумали ехать — я не могу никому дозвониться. Так что? — Витя покраснел и закричал, злобно взглядывая на Баранова: — Что такое?!
Еще раньше я услышал за дверьми возню — женский голос, не удержали — невеста ворвалась, нетвердо, как на высоких каблуках, пошла к Вите, протягивая руку к его лбу.
— Что ты придумал? — На свету огромная, неуклюжая. — На улицах одни солдаты… Меня хватали за руки. Я что, я уже не могу видеть тебя? Мне страшно!
— Кто пустил?! — надсаживался за спину ей Витя. — Уберите это, это! Отставить. — Отстранялся от ее руки. — Вон! Я — маршал республики!
Услышав сапоги, она проворно села, обняла его колени, жалась к ним головой, Витя откинулся и встряхивал ногами, будто вцепилась собака, и колотил рукой по столу, как от боли, ее оторвали, Баранов заломил вырвавшуюся руку, выволокли, за дверью страшно выкрикнула его имя, громыхнули двери — тишь.
— Извините. Нет понимания. Они еще не знают, какое… Продолжайте.
Баранов докусал ноготь на большом пальце — сломал и признался:
— Никому не говорить, радио глушить. Но вообще страшно. Хочешь обижайся на меня, хочешь уволь, но я, раз такое дело, всех бы наших отпустил. Теперь-то зачем? Надо быть рядком. И дальше думать.
— И Трофимыча! — подхватил Свиридов, все на него взглянули удивленно. — Я даже рад. Что-то такое должно было вылезть под конец. Раз мы вышли на битву — нас будут искушать до конца. Обязательно в конце привидится: все пропало, И наша святость — последним подвигом превзойти. Я принимаю ответственность на себя. Помилование: всех задержанных отпускаем с этого света. Второе, самое важное. Вы не знаете, как с народом, — подмигнул Свиридов. — А я знаю русского человека! Настроение народу нужно переломить, и все забудут.
— Каким образом?
— Собрать всех, на площади молебен и объявить: ближайший вторник — день введения счастья.
— А что во вторник? — растерялся Баранов.
— Первое, до вторника еще есть время. — Свиридов обвел всех взором. — Второе, во вторник — введем счастье. Ведь, если не врать, — лукаво прошептал, — ведь это именно и было в замысле, чего ж нам этого стыдиться?
— Благодарю, — крякнул Витя и выразительно взглянул на Баранова. — Свиридов, убирайся в лечебный отпуск. На десять суток на раскопки. Отлучишься — уволю без пенсии. — И рявкнул: — А ну пошел на хрен отсюда!
Свиридов пообещал от дверей:
— Короче, на коленях будете просить!
Той же ночью мы выехали на раскопки.
Нам дали грузовик. Заодно он вез археологам хлеб и воду. Мы сели в кузов придерживать молочные бидоны с водой. Пришлось ждать, в город вводили людей, мы возвышались надо всеми, смотрели в черные окна того берега, под нами вели людей быстрым,
В хороших шубах и полушубках, рослый и молодой народ расходился в согласии с числами, начертанными мелом на стенах, и особый человек затирал мокрой тряпкой число.
Долго тянулись народные хоры и плясуны в русских нарядах с длинными рукавами, женщины в унизанных жемчугом круглых шапочках, мужчины в картузах несли балалайки, ложки, дудки, пересмеивались, женщины, сцепившись рядами, напевали на ходу.
Безо всякой передышки вслед потащили белых голубей в клетках с купольными верхами, несли вчетвером, как ларцы, свободные от ноши собирали в кулак сроненные перья. Казаки проехали быстро, и мы смогли бы протиснуться, но водитель уснул, пока его толкали, нескончаемо повели людей именно для площади, с разбивкой на мужиков и женщин, ветеранов, детей, они двигались еле, их поминутно останавливали, отделяли отряд и смешивали, как надо, показывали, кто с кем стоит, раздавали детей, флажки, знамена, представляли начальников, первые отряды уже достигли площади — оттуда доносились пробные крики «ура!», пока еще жидковатые; отдельно, обочиной, гнали людей для балконов, офицеры фонариками указывали им места, где придется стоять, загорались первые окна, в них показывались головы или высовывалась рука с флажком, кричали: так видно? Чаще махать? Пробовали, куда падает цветок, как его лучше бросить; в толчее прошли фигуристки на белых коньках, я поздно приметил, только со спины, толстые накладные косы, и повалили духовые оркестры: железнодорожный, пожарный, музучилища, мясокомбината, птицефабрики, с трубами, начищенными, как яичные желтки.
Свиридов не вытерпел и вылез искать ближайшего коменданта, нашел какого-то генерала, но тот не брался остановить людей, зато по его команде раздвинули рогатки с колючей проволокой поперек переулка, и мы двинулись в объезд.
Приехали, и там сильнее пахло снегом, я выглянул — березы снег застелил до верхушек, словно белые тропки ведут в небеса, под ними кутались елочки-церковки с зелеными крестиками на макушках, еще, невидимый, стучал дятел в небесные двери, но его не пускали. На вылет. На выезд. Но оказалось, глубоко внизу постукивал мотор.
— Вот ведь, — зацедил Свиридов. — Мачту так и не подняли!
— Товарищ прапорщик, — ахнул у грузовика знакомый мне с прошлого раза мужик. — А мы думали, шо… А нам брехали!
— Прохоров, скоро светает, а мачта где? Вот так, оставь вас. — Почти бежали вниз, темные края раскопа двинулись наверх и срастались с небом.
— Та бурим.
— Шо — бурим? До сих пор? Где мачта? На что шатер тянуть? А если растеплеет и дождь?
Внизу, на дне, успокоился мотор, у буровой установки собирались рабочие и стражники — работали ночь напролет? Мы пропускали ступеньки, то и дело переходя на прыжки.
Свиридов наконец спрыгнул на дно, обогнул лужу целебной воды, закрытую льдом, и влез на ящик.
— К утру! Мачта должна стоять! И шатер должен быть, так сказать, натянут — художники его расписали. А то шо ж, накопали богатств, а сохранить ума нету? Что гости подумают? Елена Федоровна тут? Тут. Что?
— Старались.
— Шо — старались, время — пять сорок! Старались они — третьи сутки, а мачта не стоит! Где мачта? — Свиридов пощурился, ему указывали все, чуть выше, на уровне древнерусского кремля, лежала длиннючая металлическая мачта с выдвижным наконечником, зацепленная лебедкой за основание. — Готова. Раствор намешали? Щебенка? А в чем же трудность? Прохоров!