Летящие сквозь мгновение
Шрифт:
Карне предложил отойти от «Жука», просто чтоб была перспектива. Пошли вперед. Примерно через километр Альбер, более зоркий, воскликнул:
— Смотри! Видишь?
Впереди у горизонта темнело пятнышко. Слава богу, хоть что-то! Они быстро прошли еще километра полтора, и Альбер вдруг остановился. Губы у него побледнели. То, к чему они приближались, было танкеткой.
Подошли к ней. Альбер рассеянно похлопал ладонью гусеницу.
— Слушай, ведь не может быть, чтоб мы шли по кругу. Мы шли по прямой.
— Веселые номера, — Фелисьен закусил губу. — Знаешь, давай сделаем так. Я буду уходить, а ты следи за мной. Буду
Альбер пошагал, часто оглядываясь. Фелисьен с танкеткой делались асе меньше. Затем в какой-то момент впереди точно по его курсу появилось пятнышко. Он обернулся, позади уже никого и ничего не было. Как будто бы Фелисьен и вездеход растворились в воздухе. А пятнышко впереди медленно увеличивалось по мере того, как он приближался к нему; и, наконец, он увидел капитана, опершегося о моторную часть танкетки.
У Фелисьена были какие-то потухшие глаза.
— Чертовщина… Следил за тобой, пока ты не исчез из виду. Потом оглянулся и увидел точку позади. — Он поднялся. — Давай сверим часы. Я пойду, ты отметишь время, когда меня не станет видно. А я — время, когда замечу тебя и «Жука» впереди.
А солнце так и стояло в зените.
Попробовали иначе. Стали спиной друг к другу и пошли опять прямо по гирокомпасу.
На этот раз Альбер шагал около часа, пока не увидел впереди точку. Она росла не быстро. Это был Фелисьен. Встретились; каждый посмотрел на гирокомпас, сравнили. Да, так они и шли, как начинали. Но встретились.
Затем чуть охрипшим голосом Альбер сказал:
— А где «Жук»?
Вездехода не было. Белый бетон простирался до горизонта, и ни зернышка на нем.
Сделалось жутковато. Уже одолевала усталость. Глаза болели от белизны, от однообразия. Хотелось есть, еще больше — пить. А не было при себе ни еды, ни воды.
Фелисьен, подумав, сказал:
— Попробуем идти дальше, как я шел. «Жук» должен быть где-то на этой же прямой. Мне кажется, что ты шагал быстрее меня. Не в том месте встретились.
Пошли. Один километр остался позади, другой… десятый… Танкетки не было, Остановились. Фелисьен вытер пот.
— Глупо, что не взяли воды, когда уходили от «Жука». — Губы у него опухли и обветрились. — Моя вина.
Альбер пожал плечами.
— Кто мог думать… Слушай, я еще одну штуку хочу проверить. Сядь тут.
Он опять пошел от Фелисьена. Брел, пока не увидел пятнышко. Оглянулся, позади уже никого не было. Тогда он вернулся на несколько шагов, и темная точка — Фелисьен — появилась, где раньше была. А та впереди, только что возникшая, исчезла. Ладно! Он стал спиной к линии своего движения. Сделал шаг влево, точка явилась слева, шагнул вправо — Фелисьен возник справа. Он подумал: «С ума я схожу, что ли? Как будто два Фелисьена… Вероятно, я просто спятил. Еще давно. Когда мы приблизились к Венере и вошли а слой облаков. — Затем он одернул себя: — Ерунда! Так нельзя, надо бороться». Ему было все равно, какого Фелисьена выбирать — правого или левого, он простоял минуту, размышляя. Потом, плюнув, пошагал ни к тому, ни к другому, а просто вперед. Шел-шел и даже усмехнулся злобно, когда на горизонте появилась точка. Хоть в этом было какое-то утешенье — куда б они ни шли, все равно идут один к другому. Не потеряются.
Фелисьен, сидя на земле, рассматривал что-то. В руке у него была авторучка.
— Знаешь, пытаюсь написать, но не оставляет
У Альбера вдруг отчаянно заболела голова. Раскалываясь. Фелисьен посмотрел на него, затем на часы.
— Знаешь, сколько времени прошло с тех пор, как мы выехали? Девятнадцать часов. Давай ляжем и поспим.
Легли, где стояли. Альбер глянул на лицо друга, и сердце у него забилось сильно-сильно. У капитана на левом виске был шрам — в детстве приятель попал стрелой из лука. На левом виске — Альбер точно помнил. А теперь он был на правом!
Летчик открыл было рот, затем подумал, что лучше промолчать. И так слишком много чудес. Ну его к дьяволу!
Но капитан сам как-то странно смотрел на товарища.
— Слушай.
— Ну?
— Как будто бы у тебя этот карман на куртке был с левой стороны.
— И что?.. Он и есть с левой.
— Как? Ведь это же у тебя правая рука.
— Которая?.. Почему? Это у меня левая.
— Ну что ты!
— Естественно, левая. Тут у меня сердце — я его слышу… А вот у тебя…
— Что у меня?
— Ладно. Ничего. Давай спать, а то вообще тронемся.
Пока засыпали под палящим солнцем, накрыв головы куртками, пилот подумал, что он одно время не любил Счастливчика Карне. В школе космонавтов. Уж слишком гордо тот держался. За ужином скажешь: «Передать тебе сыру?» Он посмотрит: «Сыр?.. Вечером?» И кажешься себе олухом, не знающим очевидных вещей. Или спросишь; «Читал „Стамбульский экспресс“ Грэма Грина?» И опять: «Грина?.. Кто теперь читает Грина?» Но затем Альбер понял, что у Карне это было просто потому, что его считали выскочкой. Прорывшимся в космонавты из-за знаменитого отца. И он клин клином вышибал. После-то они сдружились… А вот теперь умирать вместе.
7
Север ГАНСОВСКИЙ
Проснулись через четыре часа, как привыкли за время полета. Оба были уже ослабевшими. Оставили на земле фотоаппарат, пошли и через час пришли к нему. Снова оставили и пришли через полчаса. Потом через пятнадцать минут — просто он исчезал сзади и появлялся впереди. Тогда подняли его, чтоб не мучить себя этой неразрешимостью. Было впечатление, что кто-то из них вывернулся наоборот. Во всяком случае, когда стояли друг против друга, получалось, что левая против левой. Но было непонятно, кто именно вывернулся.
Брели, поддерживая друг друга.
Только одинаковое белесое и синее было кругом. А танкетка и «Лютеция» совсем исчезли…
Грянул новый выстрел, Йен Абрахамс даже не услышал его.
Северное зимнее небо стояло над физиком, и он видел — не там, в черноте среди звезд, а просто так в сознании — какую-то странную сферу. Стеклянная прозрачная масса, вся пронизанная десятками, сотнями тоннелей с прозрачными стенками. В дальнем краю ее две точки медленно двигались, а рядом, за стенкой, была третья, неподвижная, побольше. Они все были в этой прозрачности, в этой массе, как соринки в янтаре. Не понимая, отчего это так, Йен чувствовал, что самое важное для него сейчас на его собственная судьба, а вот это — доберутся ли две маленькие точки до третьей.