Лишь время покажет
Шрифт:
В этих последних четырех словах прозвучала некая окончательность — ужасная, если ты, единственный из присутствующих, в надежде еще цепляешься за соломинку.
— Я должен извиниться перед вами, — продолжал он, — на случай, если вам были причинены неудобства, поскольку это, безусловно, не входило в наши намерения. В завершение позвольте поблагодарить вас за приезд и пожелать благополучной дороги домой.
Я не был уверен в дальнейшем, но один или двое гостей поднялись с мест и начали медленно пробираться к выходу; в считаные мгновения тонкая струйка разрослась в ровный поток,
Лорд Харви поблагодарил священника и сердечно пожал руку мне, прежде чем увлечь жену прочь из церкви.
Мама повернулась ко мне и попыталась заговорить, но чувства обуревали ее. На выручку пришел Смоленый Джек, который мягко подхватил ее под руку и повел, а сэр Уолтер взял под крыло Грэйс и Джессику. День выдался не из тех, которые матери и подружки невесты захотят вспоминать всю оставшуюся жизнь.
Мы с Джайлзом уходили последними. Он вошел в церковь моим шафером, а теперь покидал ее, гадая, не приходится ли мне сводным братом. Некоторые люди остаются с тобой в самые черные дни, тогда как другие отворачиваются, но лишь немногие избранные сближаются с тобой, чтобы сдружиться еще теснее.
Попрощавшись с преподобным Стайлером, которому, похоже, никак не удавалось подобрать слова, чтобы выразить сожаления о случившемся, мы с Джайлзом устало поплелись по мощенному булыжником двору обратно в колледж. Мы не обменялись ни словом, поднимаясь по деревянной лестнице ко мне в комнату, да и потом, когда погрузились в старые кожаные кресла и молча предавались воспоминаниям.
Мы сидели вдвоем, а день медленно превращался в ночь. В отрывочных фразах, которыми мы перебрасывались, не было ни смысла, ни логики. Когда упали первые длинные тени, эти предвестники темноты, которые так часто развязывают язык, Джайлз задал вопрос, о котором я не задумывался долгие годы.
— Помнишь, как вы с Дикинсом впервые побывали в особняке?
— Как я могу забыть? Это был твой двенадцатый день рождения, а твой отец отказался пожать мне руку.
— Ты когда-нибудь спрашивал себя почему?
— Думаю, сегодня мы выяснили причину, — заметил я, постаравшись, чтобы мой голос не прозвучал слишком уж безразлично.
— Вовсе нет, — тихо поправил Джайлз. — Сегодня мы выяснили, что Эмма, возможно, приходится тебе сводной сестрой. Теперь я понимаю, почему отец хранил в тайне связь с твоей матерью: намного больше его беспокоило, что о его отцовстве узнаешь ты.
— Я не понимаю, в чем разница, — признался я, уставившись на него.
— Вспомни единственный вопрос, который он задал тебе в тот раз.
— Он спросил, когда у меня день рождения.
— Верно, и когда он выяснил, что ты на несколько недель старше меня, то вышел из комнаты, не сказав больше ни слова. И позже, когда нам пришла пора возвращаться в школу, он даже не вышел из кабинета попрощаться, хотя это был мой день рождения. И вплоть до сегодняшнего дня я не понимал смысла его действий.
— Что важного в этой мелочи через столько лет? — удивился я.
— Именно тогда мой отец понял, что его первенцем можешь быть ты и титул, дело и все имущество достанутся не мне, а тебе.
— Но
— Хорошо бы все было так просто, — возразил Джайлз, — но, как порой напоминает мне дедушка, его отца, сэра Джошуа Баррингтона, возвела в рыцарское достоинство королева Виктория в тысяча восемьсот семьдесят седьмом году за службу в судостроении. В своем завещании он указал, чтобы все его титулы, дела и имущество передавались старшему из живых сыновей, и так во веки веков.
— Но я не претендую на чужое, — возразил я, пытаясь его успокоить.
— Не сомневаюсь, — ответил Джайлз, — но тебе могут не оставить выбора, поскольку, когда пробьет час, закон потребует от тебя занять свое место во главе семейства Баррингтон.
Джайлз оставил меня вскоре после полуночи и отбыл в Глостершир. Он пообещал узнать, захочет ли Эмма увидеться со мной, ведь мы расстались, даже не попрощавшись, и заверил меня, что вернется в Оксфорд, как только у него появятся какие-либо новости.
Той ночью я не сомкнул глаз. Слишком много мыслей мелькало у меня в голове, и на миг — только на один миг — я даже подумал о самоубийстве. Но мне не нужна была подсказка Смоленого Джека, чтобы напомнить себе: это выход для труса.
Следующие три дня я не выходил из своей комнаты. Не отвечал на вежливый стук в дверь. Не подходил к телефону. Не вскрывал писем, которые подсовывали под дверь. Возможно, с моей стороны было грубостью не отвечать тем, кто всей душой желал мне добра, но избыток сочувствия порой угнетает сильнее, чем одиночество.
Джайлз вернулся в Оксфорд на четвертый день. Ему не нужно было ничего говорить, чтобы я понял: новости скверные. Как выяснилось, все было даже хуже, чем я ожидал. Эмма с матерью уехали в замок Малджелри, где мы собирались провести медовый месяц, и родственников не подпускали к нему на пушечный выстрел. Миссис Баррингтон поручила своим адвокатам начать бракоразводный процесс, но те не смогли передать ее мужу никаких бумаг, поскольку никто не видел его с тех пор, как он сбежал из ризницы. Лорд Харви и Смоленый Джек вышли из совета директоров компании Баррингтона, но из уважения к сэру Уолтеру не объявили о причинах такого решения публично, — впрочем, это не остановило разгулявшихся сплетников. Моя мать ушла из «Ночного клуба Эдди» и устроилась официанткой в ресторан отеля «Гранд».
— А как Эмма? — перебил я Джайлза. — Ты спросил ее…
— У меня не было возможности с ней поговорить, — ответил Джайлз. — Они уехали в Шотландию еще до моего приезда. Но она оставила для тебя письмо на столике в вестибюле.
Мое сердце забилось чаще, когда он протянул мне конверт, надписанный знакомым почерком.
— Если вдруг захочешь поужинать, я буду у себя.
— Спасибо, — ответил я невпопад.
Я сел в кресло у окна, выходившего на двор Кобба, не желая вскрывать письмо, которое, как я знал, не подарит мне даже проблеска надежды. В конце концов я все же разорвал конверт и достал три листка, исписанных аккуратным почерком Эммы. И даже тогда прошло еще некоторое время, прежде чем я смог их прочесть.