Магия в крови
Шрифт:
— Спалось ли вам, любезный, спалось ли вам так же, как и когда вы обретаетесь посередь гниющей Тверди, или волнение, пусть этой ночью, да и утром, незначительное, волнение Вод исключило ваш организм из привычного состояния?
Ван Дер Дикин говорил, глядя мимо собеседника, громыхания его голоса катились по палубе. Он вещал, будто произносил речь перед своими матросами... Хотя, пожалуй, перед ними капитан изъяснялся бы более просто, в разговоре же с чаром он использовал замысловатые словесные периоды и изощренные обороты.
Некрос оглядел гладь воды. Закругленный форштевень на носу корабля не рассекал, но будто бы проламывал ее, пробивал дорогу для узкого корпуса
— Что за наименование у вашего корабля? Никогда не слыхал подобного слова.
— Наименование! Наименование! — вскричал Ван Дер Дикин. — Именно этим словом была, как вы выразились, поименована моя супруга, дорогая моя... — он смолк, прикрыв блистающий огнем глаз и таращась на чара костяным бельмом. Положил руку — заскорузлую, сплошь покрытую коркой мозолей, буграми и впадинами, — на свой лоб, словно в приступе глубокой задумчивости, и добавил: — А ведь сколько годов минуло с тех пор... я уже не помню ее лица, всего ее облика, роста ее, цвета волос, да и кто она была, эта женщина? И уже давно мне кажется, что имя ее было вовсе не таким — о! — оно прекрасно, это имя, это слово, что обозначало, поименовывало ее, но я не могу, не могу припомнить теперь... Так или иначе, этот мой корабль построен по моему рисунку, я собственнолично руководил строительством, и в будущем моря Аквадора и Окраинный океан станут рассекать корабли, созданные как копии моей посудины, их будут называть шнявами — и это станет не имя, но название всех подобных кораблей...
Раскаты его голоса еще перекатывались между мачтами, отражаясь от палубных надстроек, шевелили полоски жирного красного мха, покачивали лохматые канаты — хотя сам капитан давно смолк. Он застыл, не открывая зрячего правого глаза, немного откинувшись назад и касаясь ладонью лба.
Некрос уже несколько дней отмечал притупление своих чувств: ни удивление, ни страх больше не посещали его. Разум, а вслед за ним и все тело словно бы напиталось сырым предрассветным туманом, который скрадывал ощущения и мысли, наполнял сознание пеленой отчуждения. Единственное, что жило в чаре, — трепещущий комок сердца, которое днем и ночью билось часто и зло. Незримая нить, соединяющая Чермора с Миром, была прикреплена будто острым крючком, глубоко вживленным в плоть, и стоило нити натянуться, как сердце начинало болеть чистой, ясной болью.
Потому личность капитана, его странное лицо и странные манеры — все это не вызвало удивления, чар оставался холодным наблюдателем.
— Нам необходимо плыть как можно быстрее, — заявил он.
Ван Дер Дикин встрепенулся, отнял ладонь от лба. Глаз его, распахнувшись, блеснул огнем.
— До сей поры, любезный, вы не соблаговолили до сей поры поведать мне: куда мы держим путь?
Нить точно указывала дорогу, и Некрос ответил, поведя рукой:
— На запад.
— Запад! — вскричал Булинь, разворачиваясь и стуча деревянным башмаком по доскам. — Запад, закат Аквадора: вечный океан, ветрила в золоте умирающего света, только Воды вокруг, Пречистые Воды. Восток позади — там лишь Твердь, где прошло детство, где неразумным мальчишкой запускал я кораблики в зябких лужах... Что она, что есть Твердь, как не скопище грязи, жирный блин испражнений зверей и людей, птичьего помета, перегноя, разложившейся, сожранной червями плоти, пронизанный корнями, скрепленный ими? Робы, Брита... Ну, а если Зелур? — так пусть же он будет как забытый лужок из грязи и дерьма, и мальчишка...
Некрос принюхался, ощутив крепкий
Ван Дер Дикин откинул полу грязного камзола и извлек устрашающих размеров, шириной в две ладони, круглый компас: колпак из мутного хрусталя, золотой ободок, золотая же цепь, повисшая дугой от пояса капитана к кольцу на ободке, черный бархат под колпаком, а на бархате — стрелка толщиной в мизинец и со сломанным концом. Булинь вновь поворотился спиной к чару, положив инструмент на ладони, вытянул перед собой руки, долго смотрел и, наконец, объявил:
— Идем в нужном направлении.
Спрятав компас, он пробормотал: «Но надо бы побыстрее...», встал лицом к палубе и, выпучив зрячий глаз, проорал:
— Рустер! Калва! Чикс! Фиша! Миндель! Гордени и Штак! Эзельгофт, разрази меня в зад!
Раздался топот пяток, и Некрос поглядел вниз. Вдоль стены носовой постройки, где стояли они с капитаном, рядком бежала семерка кривоногих невысоких матросов, все босые и полуголые, лишь в парусиновых штанах, все — обладатели нечесаных морковных волос. Позади них шествовал пожилой человечек, облаченный, помимо штанов, еще и в камзол. Этот последний имел клочковатую грязно-красную бороду.
— Бизань на шняв-мачте! — зарокотал Ван Дер Дикин.
Никто не поднял головы, но бородач, услыхав донесшийся сверху зычный голос, вздрогнул и на мгновение приостановился. Затем негромко повторил приказ, причем Некросу почудилось, что в голосе его присутствуют едва различимые насмешливые, даже язвительные интонации. Семерка матросов, громко топоча по палубе, устремилась вперед и быстро исчезла за мачтами. Капитан пояснил Некросу:
— Эзельгофт, мой наипервейший помощник.
Чар, кивнув, поставил ногу на верхнюю перекладину лестницы, но Булинь еще не закончил:
— Некоторые проходимцы имеют наглость именовать мое изобретение, мою третью мачту, наглость именовать ее всего лишь наклонной стеньгой, но я всегда собственнолично отвечаю на это, отвечаю им: сие есть шняв-мачта — и никак иначе!
Капитан говорил, а Некрос спускался по лестнице — медленно, потому что она вдруг стала казаться ему предметом, находящимся отдельно от остального, от строения и палубы, от всего корабля: некая самостоятельная сущность, висящая в воздухе без видимой опоры. И еще она мелко дрожала — хотя когда Чермор прикасался к ней, перехватывая руками, никакой дрожи, никакого движения пальцы его не ощущали. А Булинь говорил, говорил... Когда чар, спрыгнув на палубу, пошел прочь, задевая каблуками полоски мха, рокочущий голос все звучал и звучал посади.
Они сидели у фальшборта, с подветренной стороны. Гарбуш, подтянув колени, упирался в них подбородком и задумчиво смотрел в палубу. Дикси правую ногу согнул, а левую, костяную, вытянул перед собой. От колена и ниже она напоминала полено, обмазанное засохшей, темной, потрескавшейся глиной.
Снег прекратился, стало немного теплее. По палубе бесцельно слонялись несколько славных карл. Нос ковчега Гарбуш не видел, но знал, что Владыка стоит там, глядя вперед.