Мальчишка с бастиона
Шрифт:
– Слушаю, ваше благородие.
– Прапорщика Тополчанова ко мне. Знаешь, где находится?
– Так точно, ваше благородие!
– выпалил Колька и бросился выполнять приказание.
Прапорщик Фёдор Тополчанов явился немедленно. Он хотел было отрапортовать о своём прибытии, но Шварц перебил его.
– Видите эту высотку, прапорщик?
– лейтенант показал в сторону противника.
– Там пятьдесят третья батарея французов.
– Так точно. Вижу.
– Пару бомб сумеете положить в цель?
– Так точно.
– Действуйте!
Жерла полевых орудий уставились
Уже одно то, что зуавский полк находился невдалеке от Шварц-редута, говорило о многом. Там, где появлялись зуавы, жди близкого штурма. «Блудные сыны всех восьмидесяти шести департаментов Франции», как их обычно называли, были дерзки и смелы.
Шварц поднял руку. Прапорщик Фёдор Тополчанов внимательно следил за ним.
– Огонь!
– рука опустилась.
И тотчас пушки выбросили бомбы на высоту. Один за другим послышались четыре взрыва. Противник как будто только и ждал этого. Последовал ответный огонь.
Заговорила французская батарея. Шквал огня обрушился на редут.
«Батарея на месте!» - радостно подумал Шварц. В эту же секунду раздался страшный взрыв, и высота спряталась в густой пыли и дыму. Пороховые бочки под землёй сделали своё дело.
Когда дым рассеялся, Шварц в подзорную трубу увидел покорёженные лафеты и трупы волонтёров. Пятьдесят третья французская батарея перестала существовать, и «блудных сынов всех восьмидесяти шести департаментов» стало на несколько сотен меньше.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Камчатский люнет. Вызов не принят. Атака отбита. И снова бой. Всадник на белом коне. Санитарная землянка. Аз, буки… Петух Пеписье. День рождения Гопубоглазки. Георгиевский крест.
Камчатский люнет только что отбил очередную атаку. Ещё догорали туры и бочки, укреплявшие вал, ещё не унесли раненых, а рыжеволосый бомбардир Семён Горобец уже разжигал свой легендарный самовар.
О самоваре ходили разные истории: рассказывали, что Семён отбил его у французов в одну из вылазок. И что из этого самовара сам французский главнокомандующий Пелисье чаи распивал. А ему он достался от самого короля Франции. А потом полковой грамотей, писарь Иванчук, опровергнул эту легенду. Он сказал (а он в свою очередь узнал это от командира люнета), что французский король из самовара чай не пьёт. И не только не пьёт, но даже, может быть, не знает, что такое самовар и что такое чай.
Матросы поверили писарю, хотя и называли его в душе крючкотвором и чернильной
Хоть и не был самовар Горобца королевским, но от этого открытия достоинства самовара вовсе не поблёкли в глазах солдат и матросов, и он по-прежнему пользовался всеобщей любовью. Горобец (он стал хозяином этого самовара) постоянно ухаживал за ним и разжигал его после каждой атаки или бомбёжки. И на монотонную песнь надраенного красавца собирался служивый люд.
Вот и сейчас бомбардир, присев на корточки, подкладывал угли, а его небритые щёки раздувались, словно меха. Рядом - Максимка Рыбальченко. Он - старожил люнета. Мальчуган здесь уже более двух месяцев, а для Камчатки это огромный срок! Орудийная прислуга и пехотные части тают здесь, как крымские речушки летом. Но мальчику и его орудийному везёт: у Максимки незначительные царапины, Горобец отделался лёгкой контузией.
Камчатский люнет находился впереди Малахова кургана на небольшом холме.
Выдвинутый под самый нос англичанам и французам люнет при случае штурма Малахова кургана защищал его со лба.
Противник постоянно обстреливал холм, на котором шло военное строительство. Но, несмотря на жесточайшие бомбардировки, Камчатский люнет был возведён.
Максима перевели сюда вместе с орудием Семёна Горобца, того самого рыжего матроса, который в первую бомбардировку на Малаховой кургане поведал ребятам о Петре Кошке, а потом не раз выпроваживал Максимку с бастиона. Судьба снова свела их. Теперь Семён был уже бомбардиром и охотно взял Рыбальченко к себе в номерные. Тем более, что награда самого Павла Степановича внушала невольное уважение.
Но, несмотря на награду, Семён частенько посмеивался над Максимкой и показывал, какой уморительной была рожица Максимки, когда того выпроваживали с Малахова кургана.
– Тебя тогда с Николкой твоим, как кутят из воды, с батареи выволокли, - подтрунивал Семён.
– Ну и вояки! А дружок, небось, тоже прилип к баксиону какому-то?
– Не знаю, - вздыхал Максим.
Ему очень хотелось снова увидеть товарища. Но как? Война разлучила их и неизвестно, когда сведёт вместе. Да и сведёт ли вообще?..
После плена Максим резко изменился. Словно умудрённая взрослость коснулась его мальчишества. Сидя у самовара в редкие передышки, он рассказывал об увиденном у англичан.
– Как-то приехал на батарею ихнюю самый что ни на есть главный начальник. Залопотали чегось там офицеры и во фронт выстроились. А главный - однорукий, меж прочим, - злой такой, какого-то офицера палкой как почнёт в рожу тыкать, аж мне за него больно стало…
– Таких, тыкающих, у нас тож найдётся немалость: не только нашего брата солдата, а охфицера иного за быдло считают, - зло говорил кто-нибудь, и кружок чаёвников угрюмо смолкал.