Маленькие радости Элоизы. Маленький трактат о дурном поведении
Шрифт:
Они враждебно смотрят друг на друга:
— Если верить тому, что говорят, ты такая же дурища, как Камилла. Думаю, это правда, и тут уже ничего не поделаешь. — И он уходит.
Корали, взревев, толкает стол, сметает с него книги и тетради, изо всех сил пинает этажерку, опрокидывает ее, топает ногами. Чуть ли не каждый день ей в лицо тычут эту Камиллу!
Дверь снова открывается, на этот раз за ней стоит папа. Ганс только что приехал и еще не успел сбросить с плеча один из своих моряцких мешков; не двигаясь, он смотрит на дочь, приподнимает бровь, показывает на все, что валяется на полу:
— Убери барахло
— Я не хочу туда ехать.
Он придерживает за собой дверь и отчеканивает, не повышая голоса:
— Корали, в любом случае ты здесь уберешь, а дальше решай: Параис, если твоя мать этого захочет, или пансион. Тебе ясно? И мне, и твоей матери начинают надоедать твои выходки. — У него «капитанский» взгляд, тот самый, за которым следуют «дисциплинарные взыскания».
Повернулся и вышел.
Часом позже осунувшаяся, с запавшими глазами Элоиза сидит, сгорбившись, на стуле в прихожей. У двери стоит ее чемодан. Дети тоже здесь. Она строго оглядывает их и, слегка задыхаясь, говорит, что поедет одна с отцом.
— Эмили, оставляю дом на тебя. Розали будет приходить каждый день, готовить еду. Я на всех вас рассчитываю, надеюсь, вы не станете ее изводить.
Корали у нее за спиной пожимает плечами:
— Станем — как же, да она сама кого хочешь доведет…
Элоиза встает, открывает дверь, закрывает ее за собой. Не поцеловала детей.
Стоя на тротуаре, она ждет, пока Ганс медленно к ней подкатит, садится, хлопает дверцей, и машина скрывается за углом. Ни тот, ни другая даже не посмотрели на детей, застывших на ступеньках рядом со своим ненужным багажом.
Они впервые предоставлены самим себе. Девятнадцатилетняя Эмили, пятнадцатилетний Жюльен и тринадцатилетняя Корали, которая собирается что-то сказать, но Эмили немедленно ее обрывает:
— Теперь, когда они отказались нас брать, тебе, наверное, захотелось поехать! Ты зануда, Корали! — Она идет в свою комнату, относит чемодан, возвращается с рюкзаком за плечами: — У меня практика, вернусь не раньше семи.
Жюльен уже несется по улице, его и так на час оставят после занятий за опоздание, незачем усугублять!
Корали остается одна, стоит столбом, не зная, на что решиться. Рот у нее — безгубая щель. Она некрасивая и красивой никогда не станет. Это уж точно. «Знаю, что я уродина!» — поминутно заявляет она. Все неправда, и ей это тоже прекрасно известно. Она никогда не улыбается, непрерывно ворчит и ревнует даже к кошке Розали. Хотя, видит Бог, Розали Неккер не из тех, кто с утра до вечера оглаживает кошек!
Когда-то Бог то и дело упоминался в проклятиях Камиллы, да так и остался в семейном языке. «Хоть бы что новое придумали, — ворчит Розали, — я вот разве поминаю Господа через слово?» Когда детей рядом нет, Элоиза с ней спорит, твердит, что незачем им набираться невесть чего в коллеже или еще где-нибудь: «Неужели тебе больше нравится, как говорят сейчас?» Розали пожимает плечами: «Делай как знаешь, все равно твоему Боженьке на это наплевать». — «Это не мой Боженька», — слегка морщится Элоиза. Как бы там ни было, Корали прикрывается Им, ссылаясь на свою дурную наследственность. Переходный возраст? Да она отродясь такой была.
Ритон обожает рассказывать всем и каждому, что его племянница с самого рождения проявляла свой отвратительный
— Думаешь, она выбирала что понежнее, эта негодяйка?
— У меня зубы резались, — злобно возражает девчонка.
— У нас у всех зубы резались, но никто не чесал их о чужие руки или ляжки!
При одном только воспоминании об этом Ритон принимается потирать левую ягодицу, то место, куда Корали однажды вонзила клыки. Временами он устало прикрывает глаза: стоит ли делать детей, чтобы напороться на «повтор»… Камилла была не подарок, и Корали растет такой же.
Она перестала терзать зубами плоть всей семьи в шесть лет, после того как однажды вечером Элоиза с ледяной решимостью (или безучастностью) ухватила Корали пониже спины и всерьез куснула. Сохраняя полное спокойствие. Малышка завопила, с недоверчивым изумлением осмотрела укушенное место в зеркале, потом бросилась к матери:
— Ну почему?
— А почему бы и нет? Ты же это делаешь.
Марианна, помешавшаяся на Лакане, [28] трясла в воздухе пальцем и твердила, что и в самом деле нет ничего лучше показательной взаимности. Потом она смеялась вместе с другими, но глаза у нее оставались грустными. Они с Элоизой спорили в кухне.
28
Лакан Жак (1901–1981) — французский врач и психоаналитик.
— Неужели это было так необходимо? — спрашивала Марианна.
— Я ей двадцать раз говорила, что кусаться нельзя. И все без толку. Посмотрим, что будет теперь. И запомни, я проделаю это столько раз, сколько потребуется!
Обошлось без рецидивов.
— Мгновенное исцеление, — веселился Ритон, — по части здравого смысла на мою сестру вполне можно положиться, она не подведет.
Кусаться Корали перестала, она нашла иной способ отравлять другим жизнь, и двигала ею при этом неутолимая жадность. «В общем-то, — глубокомысленно заявлял ее брат, — она делает все для того, чтобы ее ненавидели, но при этом надеется, что ее все-таки будут любить. Вот только ничего у нее не выходит».
У Корали занятия начинаются только в десять, она бродит по дому: «Почему они нас не взяли…» Услышав шум, настораживается, бежит в кухню, а там мадам Неккер-Бонтан, она же Розали, переобувается и вздыхает, влезая в рваные, дырка на дырке, туфли со стоптанными задниками:
— Я сегодня совершенно не собиралась приходить. Что поделаешь, это жизнь. А тебе чего надо?
— Розали, почему они нас не взяли?
— А тебе хотелось поехать на похороны бабушки?
— Нет, но…
— Просто ты всегда всем недовольна, никогда не знаешь, к чему бы еще прицепиться. Тебя берут — ты зудишь, не берут — опять зудишь. До чего паршивая девчонка, хуже блохастой кошки!
Кухонная дверь грохает, со звоном сыплются кастрюли. Розали пожимает плечами, поглубже всовывает ноги в изношенные туфли (которые надевает, чтобы мыть полы, поясняет она, когда считает нужным оправдать их существование), подбирает посуду, ставит ее на стол и выходит.
На лестнице стоит Жюльен, он уже вернулся: