Матрица войны
Шрифт:
– Настало время поужинать, – сказал Белосельцев, проводя Дашу под темной липой, где у корней образовалось маленькое желтое озеро из опавшей листвы.
– Настало для этого время, – согласилась Даша, обводя его вокруг плещущей водяной розетки, брызги от которой падали в душистые белые табаки.
Он привел ее в закрытый клуб дизайнеров, где у него был знакомый администратор и куда очень редко он приходил отведать грузинской кухни. Администратор, величественный, любезный, с легким поклоном пропустил их в прохладный холл, едва заметным деликатным взглядом поздравляя Белосельцева с его прелестной молодой спутницей.
– Вы давно у
– В очень длинном и опасном, – усмехнулся Белосельцев. – Страна, где я был, называется «хандра».
– Со счастливым возвращением из этой страны, – едва заметно улыбнулся администратор и снова мимолетно, насколько позволяли приличия, посмотрел на Дашу. – Поужинаете у нас?
– Если ваш повар Гиви все еще делает свои изумительные хинкали.
– Гиви делает хинкали. Шашлык на ребрышках изумителен. Лаваш теплый и свежий. Вино из Кахетии. К тому же здесь, в очень узком кругу, проходит смотр моделей. Вы можете утолить аппетит и одновременно познакомиться с коллекциями знаменитого кутюрье.
С администратором их когда-то свела судьба в Никарагуа, где оба, по разным программам, выполняли деликатные поручения. Встречались на вилле у общих друзей. Пили в фиолетовых сумерках «Рон де Канья», глядя, как желтеет латунная заря над Кордильерами, и в углу, у портьеры, стояла американская винтовка М-16.
Администратор величаво и любезно провел их в ресторан с балюстрадой, под которой, ярусом ниже, находился зал для просмотров, длинный подиум, похожий на взлетное поле, ряды кресел, в которых сидели зрители, пестрели букеты цветов, мерцали бело-голубые вспышки фотокамер.
– Отсюда вам будет удобно смотреть. Но при этом ничто вам не будет мешать, и вы сможете наслаждаться обществом друг друга. – Администратор усаживал их за стол, предупредительно отодвигая стул перед Дашей, и та благодарно ему улыбнулась. Он растворился в бархатных сумерках, и его тут же сменил официант, с полупоклоном положивший перед ними ресторанные карты в кожаных тисненых паспарту, похожие на древние фолианты.
– Посмотрим, что написано в этих священных книгах. – Белосельцев развернул тяжелый складень, где названия блюд были выведены золотом на толстой, как пергамент, бумаге, и впрямь напоминавшей летопись с узорными буквицами. – Такое количество грузинских слов на такой хорошей бумаге я видел только в юбилейном издании «Витязя в тигровой шкуре».
Она, повторяя его движения, похожая на прилежную ученицу, изучала меню. Глаза ее были круглые, брови приподняты, рот слегка приоткрыт, словно она учила урок.
– Мне здесь нравится все, особенно название трав. Это напоминает учебник ботаники.
– Выберем что-нибудь из раздела ботаники. Из раздела зоологии. И из раздела сухих кахетинских вин. – Движением глаз он вызвал из сумерек официанта, который, не переспрашивая, мерцая золотой ручкой, принял заказ. – Теперь же у нас есть несколько свободных минут, и мы предадимся созерцанию.
Внизу, у подиума, было немноголюдно, и это означало, что собрался ограниченный, избранный круг почитателей кутюрье. Их избранность, аристократичность проявлялись в особом стиле общения. В объятиях, поцелуях, в нарочитом позировании перед фотокамерами, в слюдяном блеске женских украшений, в небрежной красоте мужских костюмов, в едва заметном мерцании серебристой пыльцы, которой все они были посыпаны. Подиум был пуст, озарен лампами, как операционный
– Они похожи на красивых рыбок в аквариуме, – рассматривала их Даша. – Они никогда не видели океана, их вывели в искусственных условиях. Если их лишить аплодисментов, букетов и поздравлений, они сразу погибнут. Поаплодируем им! – Она негромко захлопала в ладоши, и на ее лице появилась милая смешная гримаса.
Он согласился с ней. Согласился рассматривать их как экзотических существ, чье хрупкое пребывание в мире сводилось к тому, чтобы придавать этому миру легкость, непрочную красоту, краткосрочную необременительную нарядность. Их эфемерное поблескивание и трепетание напоминало танец полупрозрачных насекомых, толпящихся под ночным фонарем. Он был благодарен Даше за это определение. Был благодарен им за их хрупкий непродолжительный танец.
Среди зрителей выделялся сам кутюрье, по обилию окружавших его букетов, по частоте мерцающих вспышек, по траекториям подходивших гостей, спешивших принести ему дань поклонения. Маленький, почти лилипут, с большой улыбающейся головой, где толпились непрерывные образы, которые он воплощал в шелка, меха, драгоценные ткани, расписные материи. Он был всегда неприятен Белосельцеву, раздражал своим жеманством, болезненной женственностью, тончайшим пороком, который изливался из создаваемых им коллекций. Сами коллекции казались непрерывно рождавшимися, искусственно синтезированными формами жизни. Едва родившись, тут же умирали, не способные излететь из-под аметистовых прожекторов во внешний мир, где шли сражения, возводились города и заводы, взлетали самолеты, бурлили революции и восстания. Казалось, кутюрье был сочной, выкормленной калорийным нектаром маткой, которая, поводя своим толстеньким чутким тельцем, непрерывно откладывала яички. Из них, под воздействием влаги, тепла и света, выводились прекрасные однодневки. Вылетали в озаренный воздух и тут же, соприкасаясь с миром, умирали, устилали подиум прозрачным сором опавших крыльев.
Теперь же Белосельцев не испытывал к нему антипатии. Напротив, был благодарен за то, что этот маленький изящный человек, с тяжелой, глазастой, как у бабочки, головой, милостиво согласился развлечь его и Дашу. Доверчиво, надеясь на их доброжелательное отношение, готовился показать свое сокровенное творчество.
– Как бы мне хотелось послушать, о чем они говорят, – сказала Даша. – Должно быть, комплименты друг другу. Скажите мне комплимент.
– Вы молодая, красивая и очень чуткая. Мне кажется, вы знаете так много, мне у вас хочется учиться. Вы мой учитель, а я ваш смиренный и преданный ученик.
– Вот если бы принимали меня в университет вы, а не тот ограниченный черствый сухарь, который требовал одни даты да имена князей и царей!
Им принесли вино. Официант показал Белосельцеву черную, с красно-золотой наклейкой бутылку кахетинского. Крепко, быстро ввинтил штопор. Ухватил бутыль белоснежной салфеткой. Ловко и картинно откупорил ее, показав Белосельцеву розоватую, пропитанную винными парами пробку с фирменным темным тавром. Легонько плеснул вино на дно круглого бокала. Белосельцев, следуя ритуалу, со всей серьезностью отпил терпкий душистый глоток. Удовлетворенно кивнул. Только после этого официант осторожно, словно драгоценный светильник, понес бутылку над столом. Наполнил два бокала, стряхнул на салфетку розовую, расплывшуюся каплю.