Месть троянского коня
Шрифт:
— Немедленно и сразу! — ответил Приамид. — Я сейчас же поговорю с Авлоной, быть может, она мне что–то объяснит… А завтра, на рассвете, мы увидимся.
— Да помогут тебе боги! — сказал Одиссей.
— Будь осторожен! — добавил Менелай. — Тот, кто на тебя покушался, едва ли успокоится.
— Прекрасно! — уже через плечо бросил троянец. — Очень на это надеюсь. Тогда я узнаю, кто он.
Гектор ускорил шаги и вскоре достиг Трои. У него была сейчас одна мысль — увидеть маленькую сестру Андромахи и расспросить о подслушанном в день праздника
— Авлона пропала! — воскликнула молодая женщина, бросаясь к мужу и прижимая его руку к своему мокрому от слез лицу. — Она сказала моей рабыне Эфре, чтобы та передала мне, что… что она едет повидать царицу и что скоро вернется… О Гектор, как она доедет одна до Темискиры?! Это же очень далеко!
— Пентесилея может быть и ближе, — возразил, нахмурившись, Гектор. — Но Авлона очень нужна мне сейчас. Она ничего тебе не рассказывала о разговоре, который случайно слышала?
Андромаха отрицательно покачала головой и снова тихо, неутешно заплакала.
Глава 11
— Долго еще этот конь будет стоять на берегу моря? Они не собираются увозить его назад, в город?
Одиссей с Менелаем и Идоменеем шли вдоль берега, к тому месту, где возле сооруженного неподалеку от линии прибоя громадного костра уже собралась толпа ахейцев. Они были еще далеко, но многоголосый скорбный гул, будто единый стон этой толпы, долетал до них, напоминая, что то невероятное, что сейчас должно произойти, действительно произойдет.
Базилевсы шли мимо тускло блистающей в мареве рассвета статуи Троянского Коня. Одинокий, не окруженный в этот день людьми, он выглядел загадочным и грозным призраком.
На вопрос, заданный Идоменеем, ответил Менелай.
— Я спрашивал троянцев. Конь стоит у моря все двенадцать дней праздника.
Одиссей поднял голову. Они находились возле самых ног статуи.
— Я вижу, где в нем дверца, — проговорил итакиец. — Вон, как раз там, где положено быть сердцу. И никакой лестницы — она либо приставляется снаружи, либо спускается изнутри. Да… Если бы нам все еще нужно было взять Трою, мы бы легко это сделали теперь, когда они возобновили свою традицию.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Менелай.
— Да Коня… Забраться внутрь, вероятно, легко. Сейчас его никто не охраняет…
Тут же базилевс осекся, поймав стремительный и жадный взгляд трида.
— Да… Если бы мы не заключили мир! — проговорил тот с какой–то тайной досадой.
— Если бы мы не заключили мир, Троянский Конь не покинул бы пределов Трои! — оборвал Одиссей. — Я просто задумался…
— А я вот думаю, что море становится неспокойно! — Идоменей посмотрел на белые барашки прибоя и поежился. — Вот мы собираемся отсюда уплывать, тяжело нагрузив корабли этой самой данью. Наверняка Приам подсовывает нам всю дешевую дрянь, что собрал со всей Трои. Может, они и золото умеют подделывать,
— Ты что, собираешься торчать здесь еще двенадцать лет? — резко спросил Менелай.
— Я-то? — Идоменей грустно усмехнулся, — Да мне какая разница? Тебе вот, доблестный Атрид, вернут твою красавицу–женушку, что нас всех втравила в эту войну, другие герои получат в дар прекрасных рабынь. А я… А у меня дома — жена, старая и некрасивая. Она была стара, уже когда я уезжал. И если я вернусь домой с юными рабынями, она ревностью, нытьем и плачем доведет меня до колик в желудке!
— Откажись от рабынь, — пожал плечами Одиссей. — Возьми сильных рабов, побольше золота и дорогих камней.
— Ну да, чтобы вернее потонуть! — воскликнул Идоменей. — Уж поверьте, если чей корабль потонет, так именно мой! И я буду смотреть, как молодые сильные рабы, борясь с волнами, спасаются, а сам потону и в двух стадиях от берега. Потому что нет человека, более неудачливого, чем я!
— Можно подумать, что это тебя мы сегодня хороним! — вспылил Менелай. — Двенадцать лет только и слышно, как тебе не везет, а между тем ты жив и здоров, и тебя ни разу даже не ранили. Хватит болтовни, Идоменей!
Афинянин развел руками.
— Я не болтаю, я лишь рассуждаю… Не ранили? Ты прав, Менелай! И все вы, вернувшись, будете хвалиться своими великими подвигами и показывать следы боевых ран, а про меня скажут, что я — трус и хуже всех сражался…
— Ты же не собираешься возвращаться, ты намерен потонуть! — не выдержал и Одиссей, менее всего расположенный в этот день слушать сетования Идоменея. — Чтоб меня нимфы в лесу защекотали! Надо же уметь… Когда мы все плачем о самом среди нас достойном, ты снова плачешь о себе!
Идоменей продолжал бубнить что–то о своих неудачах, но базилевсы его больше не слушали. Они уже шли через густые ряды воинов, окружавших костер.
Люди стояли, потупившись, опустив головы. Тихие, глухие рыдания, рыдания сотен и сотен человек, сливались с рокотом моря. Этот единоголосый плач множества сильных, взрослых мужчин, переживших тяжелейшую войну и без числа утрат, был страшен. И страшен был вид высокого, как дом, костра, усыпанного прядями волос — черных, светлых, седых… Волос, в знак скорби обрезанных многими царями и воинами и принесенных в жертву погибшему герою.
Ахилл, в длинном золотистом хитоне из тончайшей ткани, которого он никогда не носил при жизни, в наброшенном на ноги драгоценном плаще, что подарил ему Гектор, лежал среди положенного поверх дров сухого светлого мха. Лежал, будто спящий, с таким спокойным и чистым лицом, что, глядя на него, трудно было думать о смерти. На его лице разгладились все морщинки и складки, и оно было теперь невероятно молодым. Восковая бледность среди блестящей черноты волос, величавая тонкость бровей, губы, сжатые неплотно, будто он собирался заговорить. Ахилл был прекрасен.