Мисс Равенел уходит к северянам
Шрифт:
— Это весьма прискорбно.
— А если я вам признаюсь, что он женат на другой? Сколь мучительно такое признание! Что тогда остается женщине? Духовное самоубийство или запретная страсть. Какое из двух преступлений ужаснее? И разве тайная страсть — преступление? Знаю, так судит нас общество. Но разве нет исключений из правил, пусть даже моральных правил? Когда человек любит, он всегда будет прав, ибо его побуждает к любви природа. И она никогда не одобрит удушения любви: это будет против ее священных законов.
Разумеется, Картер видел, к чему клонится эта софистика, и отлично все понимал, но его англосаксонская совесть еще бунтовала. Речь шла о том, чтобы он изменил жене. Картер пока что не шел навстречу желаниям миссис Ларю, но опасался, что надолго его не хватит.
Миссис Ларю была весьма примечательной женщиной. И пороки ее и добродетели, равно и те и другие, проявлялись всегда импульсивно,
133
Божественного инстинкта продолжения рода (франц.).
Картер видел, куда его сносит течением, тяжко стенал в душе, принимал героические решения, но тут же их сам нарушал, снова пытался выгрести против волны и снова плыл по течению.
«Ты один на один с женщиной, и ей нетрудно тебя уловить», — пояснял сам себе Картер, горько посмеиваясь. А потом высказал то же миссис Ларю, в тайной надежде обидеть ее и такой ценой откупиться. Она отступила на шаг и приняла слегка оскорбленный вид.
— Вот уж не по-мужски, — сказала она. — Не ждала от вас этих слов.
Пристыженный Картер просил его извинить, каялся, что пошутил, с трудом добился прощения. Весь этот день она была холодна, неприступна и глядела на него с молчаливым укором. На самом же деле она ничуть не сердилась. Коварная, как Мефистофель, она была в то же время весьма добродушна. И даже была польщена дерзкой выходкой Картера, безошибочно говорившей, что крепость вот-вот падет. Со своей стороны, Картер искал примирения и так преуспел, что ночью на палубе он уже обнимал миссис Ларю за талию и касался губами ее щеки. (Правда и то, что она была ему почти родственницей, — предоставляю здесь право читателю смеяться или же возмущаться — на выбор.) После этого Картер бросил бороться с течением, он уступил штурвал миссис Ларю, и она повлекла их ладью по течению страстей, услаждая его в то же время, подобно новой сирене, песнопениями о священном огне любви и прочем в таком же роде.
Правда, бывали минуты, когда они проплывали совсем близко от рифов раскаяния. Вспоминая о верной и любящей, беззаветно доверчивой Лили, он закрывал глаза, словно спасаясь от страшного призрака, и бессильно сжимал кулаки. «Экий дурак, — твердил он себе, — экий подлец!» Но то был всего лишь бесплодный самоупрек, раскаяние без последствий.
А миссис Ларю обходилась с ним все ласковее и увереннее; порой это нравилось Картеру, а порой и не очень, в зависимости от того, жил ли он в эту минуту только сегодняшним днем или думал о прошлом.
— Понятно ли вам, мой друг, что это на всю жизнь! — сказала однажды она очень серьезно, переходя в разговоре с ним на французский. — Мы теперь неразрывны, и я вам не разонравлюсь; это было бы против природы. Мы никогда не поссоримся, мы слишком близки. И я верю вам, милый друг, и так счастлива с вами. Мы гармонически связаны.
Картер взял ее руку и молча пожал. К стыду своему, он не испытывал к ней ни малейшего чувства в эту минуту и не знал, что ответить.
— Теперь я не буду искать замужества, — продолжала она. — Мое сердце отдано вам. Что еще надобно женщине? Такими создало нас небо. Женщина счастлива, когда она чья-то рабыня, рабыня душой и телом. И чем тяжелей ее плен, чем большего от нее требуют, тем полнее ее счастье. Только тогда она подлинно женщина. Только тогда — на свободе, а не в цепях, за решеткой. Пусть это кажется вам парадоксом, но это святая истина.
Картер молчал, насупившись. Он думал сейчас о жене.
Я не назвал бы и слезы миссис Ларю полностью лицедейством, хотя чувства, их породившие, были столь ординарны, что их скучно описывать, и в то же время настолько запутанны, что в них нелегко разобраться. Прежде всего, ей было в тот вечер немного не по себе и ее томила хандра, которую все мы испытываем, когда кровь пульсирует в нас чуточку тише обычного. С другой стороны, она сознавала, что ей может пойти на пользу легкая грусть: во-первых, чтобы полковник сильнее почувствовал, что она жертва его страстей, и осознал еще больше, как он виноват перед ней, и, во-вторых, чтобы самой оправдаться в своих глазах, показать и себе, что она тяжко страдает. Ведь редкая женщина склонна считать себя безнадежно испорченной. А уж если и в самом деле согласна с этим, то она пропадет, истерзанная муками совести: покончит с собой, кинется в воду, отравится газом. Так что не следует удивляться этой временной размягченности чувств, почти покаянности миссис Ларю.
Теперь, когда и полковник, и миссис Ларю испытали томящее чувство вины, они уже не были столь спесивы, как прежде, и даже немного расширили круг знакомств. Капитан представил им двух соседей по табльдоту, майора и капеллана, и миссис Ларю осчастливила первого приветливым взглядом, а со вторым завела теологический спор. Тому, кто ее раскусил и привык к ее маскарадам, было потешно глядеть, как с видом истой монашенки она пытается achalander le pr^etre. [134] По вечерам они с Картером просто до слез хохотали, обсуждая эти беседы. Я уверен, что миссис Ларю могла бы блистать в комедии нравов на подмостках Жимназ или Уоллэка; [135] моральное перевоплощение было ее стихией. Для серьезной игры ей, пожалуй, не хватило бы глубины, но она была переимчива, остроумна и давала на редкость верный рисунок роли. С капелланом она казалась и набожной и почтительной и так сумела сыграть на его профессиональном и личном тщеславии, что он тотчас попал в западню, объявил, что находит ее искания весьма интересными, воссылал за нее молитвы и даже втайне мечтал исцелить ее от католической ереси. Послушать ее, так она действительно внушала такие надежды.
134
Завербовать попа (франц.).
135
Жимназ — знаменитый парижский драматический театр, основанный в 1820 г. Театр Уоллэка был основан в 1861 г. в Нью-Йорке известным американским драматическим актером Джеймсом Уоллэком.
— Я, конечно, верна святой католической церкви, — говорила она. — Но при том чужда догматизму. Все мы имеем право на поиски истины. Но наша религия, в сущности, неделима. И лишь по людской ограниченности мы продолжаем спорить. Ведь мы не о вере спорим, а о своей правоте. А этого не следует делать. Так ссорятся только дети.
Капеллан с удовольствием с ней соглашался. Он считал ее наиболее здравомыслящей католичкой из всех, которых встречал в своей жизни. К тому же самой толковой, приятной в беседе и, пожалуй, самой хорошенькой. Глаза этой дамы просто сводили с ума, столько самых различных и редкостных выражений они таили в запасе, но особенно поражал капеллана святой взор мадонны, исходивший, казалось, из самых глубин ее существа. Добиваясь все той же цели — обворожить капеллана, она надевала накрахмаленный белый широкий воротничок, словно от стихаря. Тому же служила и детски наивная богобоязненность миссис Ларю, почтительное внимание к речам капеллана и ее удивительная восприимчивость к ним.