Моргейн
Шрифт:
Ничего не понятно. Он оглядел развалины взглядом опытного воина, отыскивая ориентиры, места, которые он мог бы выделить из этой неразберихи темно-желтых и белых камней. Плоские, ничем не примечательные участки, и более узкие места, где остались фундаменты домов, мастерских, складов. Люди — несметное количество людей должно было жить в этом месте, и заниматься своими делами; но сколько же земли они должны были обрабатывать, чтобы накормить такое число людей в такой суровой местности, или они жили войной и разбоем? Тогда мира здесь не могло быть.
Вейни попытался представить себе здания, которые стояли на месте ближайших руин, из голых фундаментов поднялись дома, которые (он ничего
Он вспомнил другие переходы через ту пропасть, через которую они только что прошли, ночь, когда он увидел две луны и странно искаженные созвездия; той ночью он впервые увидел море черной воды среди тонущих холмов; взошел рассвет и показал ему землю, где не было ни одной горы, тоже в первый раз в жизни, горизонты, убежавшие в бесконечность и небо, упавшее под собственной тяжестью.
Вейни мигнул, и опять ясно увидел руины, разоренные и заброшенные; крики птиц оживили еще свежие воспоминания, его охватило предчувствие опасности, рядом море и резкие крики серых чаек, а им грозят неестественно большие луны.
Он моргнул в третий раз, и оказался в лесу, в небе с криками метались черные вороны, а в камнях не было никакой угрозы.
Позади них только пыль, друзья давно мертвы, все, кого они знали, изменились и до них невозможно дотянуться, хотя боль от расставания с ними свежа, как это утро и остра, как нож. Он попытался стать таким же мудрым, как его госпожа и не думать об этом.
Они перевалили через плечо холма, руины и лес уступили место пустым равнинам справа и садящемуся солнцу слева. Где-то за холмами завыл волк.
Моргейн ослабила кольцо на перевязи меча, и оружие с рукояткой в виде дракона соскользнуло со спины набок.
Этот меч, у него есть имя: Подменыш. Собственный клинок Вейни, безымянный, из простой эрхендимской стали. Кроме меча у него есть лук, тоже сделанный эрхендимами, колчан добрых стрел, и камень рядом с сердцем, в маленькой серой коробке, которую подарил ему великий лорд — как воспоминание, и это было совсем недавно. Но миры сдвинулись, мертвые стали пылью; а они оказались в месте, где этот маленький ящик стал не большим утешением, чем злокозненный клинок, принадлежащий его госпоже, на рукоятке которого лежала ее рука.
На горизонте взлетели птицы, черные пятна на фоне садящегося солнца; в этот час птицы должны собираться стаями и улетать, но на пустых холмах собрались совсем не полезные полевые птицы.
— Смерть, — прошептала Моргейн. — Падальщики.
Опять завыл волк опять, другой ответил.
Опять сумерки, желтоглазые и перекошенные, Чи ап Кантори заставил себя встать на колени и собрать все оружие, которое у него есть: человеческую кость в одну руку, и несколько звеньев ржавой цепи в другую; потом он заставил себя встать на ноги и опереться спиной о столб, в который от его попыток и трения цепи уже образовалась впадина, но недостаточно глубокая. Железо держится. Еда кончилась, из меха он только что выдавил последние капли воды.
Сегодня ночью все кончится, подумал он, так что следующего дня ему не увидеть, и он не будет лежать здесь, страдая от жары и жажды, слушая сухой шорох крыльев, хлопанье и удары, и чувствовать трупный запах, а клюв стервятника будет рыться
— Ублюдки, — опять поддразнил он их, но его голос мало чем отличается от их карканья, ничего нельзя разобрать. Ноги болят так, что, как кажется, все сухожилия перерезаны, зрение то уходит, то возвращается. Он уже не помнит, почему он должен сражаться. Но он не отдаст им свою жизнь задаром, они дорого заплатят за нее; не сделает он и то, что сделал ап Кнари, который, отдав свою воду и еду Фалькону, сел и стал ждать смерти. Ап Кнари потерял сына у ручья Гиллина. А потом волки убили его самого, как и многих других. Чи тоже тосковал по брату, павшему у ручья. Но не собирался сдаваться. Все эти дни, час за часом, он тер цепью по столбу, протаскивал ее вперед и назад; пока волки дрались над телом Дезинда, он вытянулся на земле настолько, насколько позволили ржавые звенья, протянул как можно дальше руки и ремнем зацепил несколько костей предыдущей жертвы — теперь это его защита и надежда на свободу. Чи сражался со столбом со всей своей тающей силой, напрягал ноги и руки, надеясь, что его вес может заставить столб сломаться там, где он уже немного износился, где к нему прикреплена цепь; но столб стоял, твердый как скала, в которую был вделан: это был потрепанный погодой дуб, и он не треснул.
Черногривый волк подбежал поближе, разинул пасть — отвлекает внимание. А потом волчица, с обрубленным ухом, бросилась на него сбоку. Да, он уже видел это раньше и знает ее трюки. Чи повернулся и махнул цепью, Обрубленное Ухо увернулся; потом на Черную Гриву и Серого — он дал имена им всем. И выдавил из себя скрипучим, как у ворон, голосом. — Эй, сука, попробуй опять. Давай поближе…
На этот раз они напали парами и тройками. Чи стоял, прижавшись спиной к столбу, правая ступня больше не хотела служить ему, от цепи она распухла внутри сапога, бесчувственная вещь на конце ноги. Туда, со скоростью змеи, прыгнул волк и схватил ее зубами. Чи замахнулся на него цепью, а потом ударил зазубренной костью прямо в плечо, и почувствовал, как она ударилась о плотную шкуру и кость. Челюсти сомкнулись на броне, прикрывающей колено и локоть, зубы щелкнули прямо перед лицом, волк с визгом отпрыгнул, когда он махнул цепью на то небольшое расстояние, на которое мог достать. Стая сомкнулась вокруг него рычащим водоворотом, потом удар крыльев и гром налетающих всадников — он увидел их, хотя перед глазами все крутилось: бледные лошади, металлический блеск, бледное знамя волос, раздуваемое ветром…
…назад, в тот же момент. Зубы соскользнули с него, испуганные волки бросились назад, все, кроме серой суки, сверкнул меч, всадник на белой лошади наклонился с седла и рубанул…
Он крикнул, и упал около столба, который не принадлежит этому берегу реки. Все началось сначала. Он лежал, а всадники, спешившись, вели своих лошадей через обломки костей, чтобы схватить его и начать мучить. Ничего не могло быть более жестоким, потому что он потерялся в горячечном бреду конца и не в состоянии опять начать все сначала.