На Свободе . Беседы у микрофона. 1972-1979
Шрифт:
Как видим, даже смертельная война с Гитлером для Сталина не шла в сравнение со временем коллективизации. «О нет! — сказал он. — Коллективизация была ужасной борьбой». «Это было страшно».
Как крепко и живо это стояло в его душе, если он так возбудился, сразу назвал 10 миллионов, подняв руки, и четыре года. Во фразе имеется на первый взгляд неясность. Безусловно, это 10 миллионов противников или врагов. Черчилль не задал излишнего вопроса, Сталину излишне было добавлять: с противниками, врагами советская власть тогда поступала недвузначно — они физически уничтожались. К моменту коллективизации в стране насчитывалось более 100 миллионов крестьян, и Сталин, ясно, назвал не это число «маленьких людей», с которыми пришлось иметь дело, а именно число,
Не думаю, чтобы он преуменьшил. Это не вяжется чисто психологически: он ведь жаловался, как это было страшно. В таких случаях есть искушение скорее преувеличить. Но, допустим, число жертв составляло 9 миллионов. Это тоже мощная цифра. «Девять миллионов», — мог бы сказать он, поняв руки… Нет, он просто, не задумываясь, привел число, которое кому как не ему лучше знать, но именно огульно, округленное.Так хозяин бесчисленного стада, прогнанного с невероятной борьбой через горные цепи в поисках сказочных пастбищ, должен знать примерную, плюс-минус, величину потерь от падежа в пути. Погонщики, безусловно, отчет ему представили. Отчет, запрятанный подальше при помпезно-фанфарном банкете по случаю достижения намеченного пункта — «историческом» съезде «победителей».
Потому что столько лет хлестали батогами, прогнали через пекло 10 миллионов голов падежа — и пришли в мертвую пустыню, поросшую чахлыми колючками. «Это есть земля обетованная, товарищи. Поднимаем целину!»
Новые поколения в Советском Союзе уже мало знают, а то и вообще не знают о том, что происходило во время коллективизации. Им предлагается официальная, ложная версия и книги вроде шолоховской «Поднятой целины».
Ленинский лозунг «Земля — крестьянам», сыгравший, пожалуй, решающую роль в победе большевиков, оказался лозунгом-оборотнем. Оказалось, что он толкуется диаметрально по-разному (как и другие лозунги, кстати). Когда отобрали у крупных помещиков землю и поделили ее, оказалось, что, собственно, дело не столько в земле, сколько в плодахс нее. А вот плоды-то новая власть и забирала, и не так редко случалось, что под метелку. Коллективизация же не оставляла крестьянину вообще ничего: ни плодов, ни самой земли. Это было по существу восстановление крепостного права, вернее — одной из его форм, существовавшей и при царизме. Тогда, наряду с помещичьими, тоже были крепостные государственные, но скорее как частность.
Это новое крепостное право не могло не вызвать отчаянного сопротивления. В колхозы пришлось загонять револьверами. Возникали вспышки вооруженной борьбы. За неимением уже врагов-помещиков Сталину пришлось применить классический способ «разделяй»к самой крестьянской массе, натравливая менее зажиточных на наиболее зажиточных. Миллионы более старательных и только потому более «зажиточных» были раскулачены, то есть ограблены до нитки, вывозились в безжизненные места Севера и Сибири, выбрасывались среди диких лесов или тундры, где в большинстве погибали, или в концлагеря, где тоже гибли. А там, где и это не помогло, как, например, на Украине или Кубани, была сделана реквизиция всех продуктов пропитания подчистую и в качестве карательной меры применен голод.
Картины голода 1932–1933 годов были поистине апокалипсическими. Съев собак, кошек, лягушек, кору с деревьев, крестьяне бежали в города, но их ловили, устанавливали кордоны. Вдоль железнодорожных путей, у станций лежали тысячи опухших, умирающих, трупов. Среди обезумевших людей возникло людоедство. По подсчетам некоторых исследователей, один этот голод унес до 7 миллионов жизней.
Писатель, пишущий книгу о коллективизации с шуточками и прибауточками, изображающий ее всего лишь как процесс перевоспитания, проводимого для пользы самих же перевоспитуемых, — такой писатель поступает, я считаю, так же, как если бы написал веселую повесть о перевоспитании в Бухенвальде или Освенциме с положительными гестаповцами, несознательными заключенными и смешным дедом Щукарем и его забавными
Поэтому я считаю роман «Поднятая целина» книгой не просто сознательно лживой, но книгой кощунственной.То, что, будучи написана талантливо, с мастерством, она способна убеждать, своими огромными тиражами заслоняет массовую могилу настолько, что даже в свое время Шведская академия сочла вполне возможным дать премию Нобеля автору-«гуманисту», — это мне кажется таким кощунственным парадоксом, что только руками развести. Но время все поставит на свои места. Все поставит.
2 декабря 1977 г.
«Не было этого!»
О том, что было, говорят: «Не было».
Раньше я сильно нервничал, когда с этим сталкивался, но когда прочел Джорджа Оруэлла «1984», стал относиться более спокойно. Философски спокойно — вряд ли это мудрость, это больше самозащита, иначе ведь никаких нервов не хватит. Когда я мальчишкой попал в подмастерья к колбаснику, делавшему колбасы из лошадей, от первого зрелища убийства лошади чуть не потерял сознание. А потом — ничего. Прозаическая работа с мясом. Банальная истина: человек привыкает ко всему. Ко всему,вдуматься только! Странно.
Но сейчас я хочу коснуться темы, которая сама по себе неисчерпаема, — и потому только коснуться, — которая в советской действительности выражается формулировкой «Этого не было». Это с нею сталкиваясь, я нервничал или прямо-таки ошалевал. Когда вам говорят: «При сталинском терроре уничтожали и сажали в лагеря тех, кто этого заслуживал», тут можно спорить, доказывать, выяснять. Но когда вам говорят: «При Сталине террора не было и никаких лагерей не было. Откуда вы это взяли? Да вы что?..» — и смотрят при этом уверенными, невинными глазами, — что тут делать? Конечно, вы попытаетесь привести факты, а вам на это: «Так это ж клевета продажных империалистических агентов!» И рассказывайте и доказывайте, хоть головой о стенку бейтесь, — на это одно невозмутимое: «Не было этого».
Сегодня это кажется поразительным, но данный пример — ведь не преувеличение, не фантазия. Когда на Западе еще при жизни Сталина оказывались люди, чудом спасшиеся из советских лагерей, западные коммунисты и вообще все, кто с симпатией глядел на Сталина и счастливейшую, первую в мире страну победившего социализма, не то что не стали слушать таких беглецов, но возмущенно объявляли их негодяями-клеветниками, а их показания — вымыслом от начала до конца, плодом в лучшем случае больной фантазии. Потому что между песней «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек», которую поют все народы по всей стране — это же факт! — и 15 миллионами в лагерях смерти — слишком неправдоподобный разрыв, ножницы, один конец которых есть ложь.
Но! Семи миллионов, уморенных искусственным голодом на Украине в 1933 году, — не было. Государственного геноцида, когда целые народы исчезали с их земель, а названия их республик — с географических карт СССР, — не было. Чудовищных массовых могил, наподобие винницкой, сравнимых с Бабьим Яром, но бывших делом рук не гитлеровцев, а НКВД, как и массового уничтожения ими польских военнопленных в Катыни, — этого ведь не было… А знаменитое, объявленное когда-то на весь мир заверение Хрущева, что в Советском Союзе политических заключенных нет! С какими чистыми, невинными глазами… Если бы тогда из Владимирской тюрьмы каким-то чудом вырвалась бы женщина, Галина Дидык, сидевшая с 1950 года за то, что руководила подпольной организацией Красного Креста в Тернопольской области, и рассказала, сколько тысяч одних только «националистов», и украинских, и прибалтийских, и других, не коснулась и не коснется никогда никакая реабилитация, — разные коммунисты и их поклонники опять сказали бы: клевета.