Наложница для нетерпеливого дракона
Шрифт:
Внезапно для самого себя он понял, что хочет этого больше, чем ее богатств, хочет неистово, до дрожи, до сильнейшего возбуждения, до припадка, который отключает разум и корежит, корчит тело. Робер хотел эту женщину; хотел отнять у Дракона его любимую игрушку и обладать ею, хотел понимать, что она только его, что она никогда больше не достанется Дракону, хотел трахать и мучить ее, слушая крики и слезы, наслаждаться ее отчаянием и беспомощностью. Вот что влекло его, заводя до слепоты, до безумия, до стыдного оргазма, от которого у Робера ноги подкосились, и он внезапно упал на ступени лестницы, зажимаясь, скрючившись, как ощипанная птица.
Дыхание его, хриплое и шумное, наполняло
— Припадочный, — сказал Мишель, покуда Робер, трясущимися скрещенными руками закрывая голову, словно опасался, что сейчас на нее обрушится удар, приходил в себя.
— Помолчи-ка, — огрызнулся слабым голосом Робер. — Не то отведаешь палки. Пошли…
****
Когда Драная Задница отмыла Мишеля душистым мылом и окатила его розовой водой, тот перестал вонять потом, кислятиной и прокисшим вином, волосы его заблестели на солнце как белое золото, а глаза избавились от похмельной красноты. Он снова стал похожим на нежного, мягкого и доброго Мишеля, какой когда-то сумел подобрать ключик к сердцу юной невинной Хлои. Робер разыскал одежду получше, рубашку с плоеными рюшами на воротнике, кружевной галстук и расшитый серебром камзол, — и Мишель стал похож на гладенького принца из сказочной истории, каких он перечитал Хлое превеликое множество.
— Не забудь, — собственноручно начищая туфли Мишелю до блеска, чтоб пряжки горели на солнце как жар, ворчал Робер. — Ты должен быть героем-освободителем, твоя речь должна литься из уст как сладкий мед, и я очень рассчитываю, что ты как следует напряжешь свои мозги, чтобы она поверила тебя. Если ты, мелочь подвальная, посмеешь выкинуть какой-нибудь фокус, я просто убью тебя, а труп повешу на стенах этого замка. Ясно?
Мишелю было ясно.
— Теперь ты, Драная Задница, — скомандовал Робер, и взмокшая от усердия и горячей воды графинька откинула с вспотевшего лица пряди волос, выбившихся из-под ее платка. — Он так запросто к Леди Дракон не подойдет, а вот ты — запросто. Едва она попросит принести ей, скажем, воды — освежиться, — или еще что, как ты должна быть тут как тут, и сунуть ей записку. Якобы в благодарность за ее заступничество хочешь ей помочь втайне от Дракона. Если спросит — скажешь, повстречала его в саду, когда обкладывала навозом розы. И все.
«Устроим их свидание, — думал злорадно господин Робер. — Для ревнивого дракона одного факта их встречи будет достаточно, чтоб он взбесился и отстранил ее от себя, отказался от мысли на ней жениться. Тут бы и мне влезть; вступиться за нее и прикрыть бесчестье, выразив желание на ней жениться».
Под его диктовку Мишель написал письмо с витиеватостями, на которые Робер оказался способен не менее самого обольстителя, и Драная Задница исчезла с запиской.
— Ну, а теперь в сад, — скомандовал Робер. — Сядешь в беседке, увитой плющом. Сорвешь розу; рядом хмель цветет, вьются бабочки. Воздух звенит от жужжания крыльев прилежных пчел. Романтика! Можешь попытаться заплакать; женщины это ценят. Скажешь ей, что тайком прибыл с гостями и, рискуя жизнью, тут спрятался, чтобы хоть раз ее увидеть, перекинуться словом!.. Наплети ей вранья побольше, про свои чувства и разлуку. Ну, пошел! Поворачивайся, болван!
…Мишель сделал все в точности; все-таки, он был отменным актером, и принял наиболее выгодную позу, так, что падающие на его голову лучи солнца золотили его волосы и просвечивали светлые глаза до самого дна, делая их похожими на прозрачные хрустальные озера. На лицо себе он натянул возвышенную маску страдающего мученика, потерявшего самое
«Вот интересно, — размышлял Робер, — а придет ли Хлоя? Да что за глупые мысли, — тут же одергивал он сам себя, — конечно, придет! Она всего лишь маленькая, напуганная девчонка. К тому же, даже если она больше не любит его, даже если в ее сердце умерло последнее доверие к нему, какая женщина откажется глянуть в глаза неверного возлюбленного и сказать ему последнее слово? Особенно теперь, с высоты ее положения. Не-ет, она придет. Хотя бы для этого. Я точно знаю!»
И господин Робер оказался прав; ждать им с Мишелем пришлось довольно долго, Мишель даже придремал и Роберу пришлось кинуть в н его камнем, чтоб разбудить, когда на садовой дорожке, посыпанной крупным песком и гравием, послышались шаги и солнце блеснуло на узком серебряном венце Хлои.
— Любимая! — выкрикнул Мишель, подскакивая, чуть отставляя назад ножку, протянув вперед ручки и принимая изысканную позу, так похожую на те, которые принимают танцоры балета. — Ты не испугалась гнева Дракона, ты пришла! Я знал, я верил — у тебя самое храброе сердце на свете!
Хлоя, подбирая темные юбки, неспешно вошла в беседку и неподвижно встала перед Мишелем, сложив руки на животе. Ее светлые глаза ничего не выражали. Спокойно и молча рассматривала она бывшего мужа, и Робер затаился, вытягивая шею и стараясь увидеть в лице Хлои хоть намек на чувства.
— Я прибыл к тебе с гостями Дракона, — чуть подвывая, продолжил Мишель, притворно трепеща и прижимая руки к сердцу. Ветер играл его рюшами и кружевным галстуком красиво ерошил пышные волосы. — Я хотел хотя бы краем глаза увидеть тебя и узнать, что с тобой все хорошо…
— Хорошо? — переспросила Хлоя с ледяным спокойствием. — По-твоему, это хорошо — быть отданной собственным мужем на растерзание Дракону? Хорошо быть обесчещенной?
— Любимая, поверь, — все так же трагично провыл Мишель, выстраиваясь в другую, не менее красивую позу. — Я не виновен! Нет!
— У меня есть дарственная грамота, — негромко перебила его излияния Хлоя, неспешно разворачивая у Мишеля перед лицом документ, — написанная твоей рукой. Я хорошенько ее изучила. Я перечитывала ее множество раз, стараясь понять, как ты мог это сделать, — в ее грозном голосе, сорвавшемся на крик, прорезались безумные, яростные ноты, зазвучал такой металл, что оба — и бывший муж перед грозной Хлоей, и спрятавшийся в кустах Робер, — невольно поежились.
— Любимая, — вкрадчиво произнес Мишель, пробежав строчки глазами. К чести его нужно отметить, что он даже в лице не изменился. — Но это не моя рука. Любой почерк можно подделать, как и печати, и бумагу…
По губам Хлои, слушающей эти оправдания, скользнула поистине адская усмешка, чудовищная настолько, что Мишель, увидев ее, осекся и замолчал, и Робер поглубже спрятался в свои кусты.
— И привычку большим пальцем смазывать чернила, — медленно произнесла она, переворачивая грамоту и демонстрируя побелевшему от страха Мишелю упомянутое грязное пятно, — тоже?
С минуту тот молча изучал неоспоримое доказательство своей вины, глотая слова оправданий. Хлоя по-прежнему спокойно и холодно смотрела на него, не делая попыток ни вцепиться ему в волосы, ни надавать больных пощечин, ни исцарапать с криками и слезами лицо.