Наука быть живым. Диалоги между терапевтом и пациентами в гуманистической терапии
Шрифт:
— Что так пугает в этом? — его голос прозвучал, как шепот, но испугал меня. На мгновение я не был уверен, кто из нас задал вопрос. Но он спрашивал скорее себя, чем меня. Я продолжал молчать, и мое собственное внутреннее чувство присоединялось к его вопросам.
— Это не просто смерть. Я боюсь смерти, но это другое. — Его голос стал сильнее. — Я как бы чувствую страх двигаться вперед, оставить что-то. Я хочу видеть свои следы позади, делать отметки там, где прошел, оставить где-то свое имя. И я знаю, что не могу. По-настоящему. — Он остановился. Его голос снова стал хриплым, но уже не казался слабым. — На самом деле не могу. Это все равно как писать свое имя на воде. Это как расписываться бенгальскими огнями
Он снова лежал молча. Секунды проходили, время тянулось. Его лицо было искажено страхом и отчаянием. Он вел одинокое сражение, и я чувствовал себя близким и в то же время безнадежно далеким от него. У меня тоже перехватило горло. В конце концов Лоренс зажмурил глаза так сильно, что его лицо зрелого бизнесмена растворилось в гримасе испуганного маленького мальчика, сражающегося с ужасами в темной спальне. Лоренс сделал глубокий выдох и, казалось, он не сможет больше набрать воздух в легкие. Теперь уже у меня защипало глаза, из них потекли слезы, и внезапно я осознал, что еле сдерживаю дыхание.
В течение следующих нескольких месяцев мы спускались в наш подземный мир, вероятно, раз шесть. Постепенно страх уменьшался. Лоренс обнаружил, что развивает новое чувство собственного бытия. Оно ускользало, его было трудно облечь в слова, но мы оба чувствовали его появление. Оно было продуктом его решительности, настойчивости и мужества. Только столкнувшись со своим страхом небытия он смог пережить — непосредственно, а не на словах — непрерывность своего бытия, неосязаемого, но постоянно присутствующего Я, которое боится, упорствует и возникает из небытия. Это мимолетное понимание, к которому нелегко прийти. Никакие усилия «научить» этому не могут увенчаться успехом. Только через осознание смерти своего физического бытия человек может подняться к свободному воздуху жизни-процесса.
В этот период Лоренс включился в терапевтическую группу. Он переживал трудную внутреннюю борьбу, чувствуя себя вынужденным создавать впечатляющий образ для других членов группы вместо того, чтобы рискнуть взаимодействовать с ними просто как другой человек. Хотя на наших индивидуальных сеансах он был чаще способен отложить в сторону свою роль и свой голос «занятого администратора» и обращался ко мне просто и непосредственно, в группе он все еще был вынужден носить покровительственную маску человека, занятого важными делами.
10 апреля
Был прекрасный весенний день со следами дождя в воздухе и с первым обещанием лета, когда Лоренс сделал следующий шаг в своем путешествии. Когда он вошел в кабинет, казалось, мой пациент составлял полную противоположность этому дню. Он медленно снял пальто, сел на кушетку, поправил подушку и лег.
— Ну вот, я его упустил… Хм-м. Я сделал это, и сделал сам. Вы помните предложение из Сан Антонио, о котором я вам говорил? Ну, теперь уже неважно, помните вы или нет. Я просто выпустил его из рук. Я недостаточно быстро или недостаточно тщательно думал или… Хм-м. Я не знаю, Джим. Это действительно делает наше финансовое положение шатким. Думаю, мы это исправим, постепенно, но… Я не знаю, как я мог так ужасно промахнуться… А ведь я был так уверен в прошлом месяце…
— Вы кажетесь очень подавленным.
— Вы это знаете. Хм-м. Одна из вещей, которые, как я думал, я действительно умею делать, это вычислять такого рода предложения, взвешивать все затраты, обрабатывать людей, оценивать тенденции рынка, вынюхивать политические веяния и т. п. Я был уверен, что хорошо это делаю. В конце концов, мы выстроили
— Кажется, вы говорите о том, что если бы я знал ваш прирост, я бы понял, как хорошо вы работаете.
— Да. Хм-м. Что-то вроде этого. Нонсенс, конечно. Но я хорошо работаю, или… Но, ребята, это фиаско с Сан Антонио! Хм-м. Не знаю, то ли у меня стала слабая голова, то ли…
— Может быть, вы не то, что вы о себе думали.
— Может, и так… Эй! Хм-м. Скажите, что вы предполагаете?
— А что вы думаете?
— Я не знаю. Ну, да, знаю. Хм-м. Возможно, я вовсе не прирожденный гений этого бизнеса. Возможно, я не гарантирую успех. Это похоже на правду, не так ли?
— Это так? — Я спрашивал заинтересованно, но оставлял всю инициативу ему.
— Да, да. Хм-м. Возможно, это вовсе не то, что я собой представляю. Но тогда кто я? Я не знаю. Постойте, постойте! Я тот парень, который только что завалил всю сделку с Сан Антонио. Я тот парень, чья компания теперь вертится, как уж на сковородке! Как вам это нравится? — Возбужденно: — Эй! Как насчет этого? Я ищу свою идентичность. Я — растяпа, который зевнул восьмимиллионный контракт. Возможно, я гений, который только что разрушил превосходную компанию. Я имею в виду, что у нас странный бизнес. Если пойдет слух, что мы оступились, мы можем больше никогда не получить хорошей работы. Я знал, что это случится… — Его воодушевление угасло.
— Итак, кто же вы?
— Я дерьмо, вот я кто. Хм-м-м. Нет, это по-прежнему я. — Возбуждение возвращалось. — Я тот тип, который развалил свое самое успешное и многообещающее предприятие. И я все еще существую… Все еще существую… Что за черт, я все еще здесь, хотя я уже не тот парень, каким казался самому себе и многим другим людям. И при этом я не чувствую себя слишком испуганным. Хм-м. Я все еще здесь. Я что-то делаю. Ха! Я по-прежнему здесь.
Я восхищался Лоренсом. В самом деле, он был здесь, потому что преодолел огромный раскол своей личной идентичности. С одной стороны, он был прикован к вещности, к атрибутам и достижениям. Он предавался на волю случая и неустанно пытался выстроить безопасное убежище из песка своих действий и их результатов. Оно казалось прочным, потому что покоилось на том, что видимо, осязаемо и сообщаемо. Но личность, основанная на объективации, на самом деле наиболее уязвима; однако именно эту модель личности Лоренс, как и большинство из нас, усвоил с раннего детства. С другой стороны этого огромного водораздела Лоренс открыл возможность подлинной свободы, свободы выражать свое бытие в любой момент, не волоча за собой тяжелый, неподвижный панцирь прошлого. Зная, кто мы, мы не нуждаемся в том, чтобы увидеть себя, потому что мы и есть сам процесс видения; мы не полагаемся на то, что сделали, потому что знаем, что были этим действием, но больше не являемся им. Это личность, которая подлинна в самом глубоком смысле. И, как еще обнаружил Лоренс, она снижает нашу уязвимость перед превратностями успеха и неудач, одобрения и неодобрения.
Когда мы пытаемся найти свою идентичность исключительно с помощью внешних чувств — того, что мы можем видеть и слышать, например, наших титулов, денег или достижений, — мы прикованы к объективному и уязвимы для времени. Когда мы открываем свое внутреннее видение, когда мы настроены на свое собственное переживание и признаем его центральное место в нашем бытии, тогда мы становимся по-настоящему свободными. Я — это нечто намного большее, чем источник внутренней информации; это прочный фундамент нашего сознательного существования. Таким образом, когда мы находимся в своем собственном центре, внешние сигналы не обесцениваются, но они больше и не доминируют.