Не любовь. Не с нами
Шрифт:
Простыни были холодными, отчего поцелуи казались слишком горячими. Каждое прикосновение губ обжигало, заставляло шипеть сквозь зубы, стонать, метаться, как в лихорадке. Дорожка влажного следа пробежала от шеи ниже и ниже, замерла на животе, опустилась непозволительно низко. Мне следовало удивиться, но в тот момент те немногие резервы, что оставались у меня, сосредоточились на происходящем.
После же всё походило на забытый сон, хотя я точно знала – это не сон. Это уже было, точно так же. Его ладонь обхватывала моё колено, заставляя сходить с ума от неясной, тягучей боли. После плавиться
Разум испарялся, сердце заходилось в бешеном темпе, дыхание сбивалось. Мелькавшие воспоминания о случившемся погибали под спудом обрушившихся на меня безумных ласк. От них дыхание перерастало в стон, а организм требовал своего. Немедля.
Потом я лежала на боку, перебирала волосы на затылке Глеба – мягкие, шелковистые, переходящие в короткий ёжик. Вдыхала смесь запаха геля для душа, моря, смолы, самого Глеба, закрыла глаза и вдруг сказала это:
– Я люблю тебя.
Мгновенно распахнула глаза, увидела отвечающий мне спокойный, молчаливый взгляд, проглотила хину воспоминания, тут же закрыла глаза снова, внутренне готовясь услышать то же самое, что и тогда, и всё, что услышала:
– Спи, Ира.
Я поёрзала на постели, природа настоятельно просила встать. Уборная нашлась там же, где и раньше – вход был прямо из спальни. На раковине предусмотрительно оставлена зубная щётка в упаковке, на краю кровати услужливо расположился шёлковый халат, при ближнем рассмотрении оказавшийся женской абайей.
Поиски моей одежды успехом не увенчались, пришлось надевать то, что предложили. Подол волочился по полу, кисти рук прятались в широких, расшитых золотом рукавах. На груди красовалась вычурная вышивка. Наряд одалиски из гарема – усмехнулась я и вышла из спальни.
Широкий коридор с несколькими крепко закрытыми дверями встретил гулкой тишиной. Я подошла к лестнице, посмотрела вниз, прислушалась. Ответом мне стала та же тишина. За семь лет первый этаж не изменился: несколько комнат в глухом коридоре, туалет, ванная комната, большая гостиная с широким дверным проёмом без двери, проход в кухонную зону. Тот же гарнитур, шторы, посуда, вазы в углу и в центре стола.
Я была здесь всего два раза. Первый в четырнадцать лет, за компанию с Колей, навязалась в приступе мазохизма, смотрела целый вечер, как Лия вьётся вокруг Глеба, он сажает её себе на колени, целует в щёку, шею, губы. Второй – в восемнадцать, накануне их свадьбы.
Понимание того, что Глеб, несмотря на все мои ухищрения, граничащие с откровенным, как мне тогда казалось, соблазнением, игнорирует мои прелести – за исключением одного-единственного поцелуя под сенью пицундских сосен, – сводило с ума.
Факт, что завтра он отправится в ЗАГС и скажет убийственное «да», лишил меня аппетита, покоя и сна в буквальном смысле. Я не могла проглотить ни кусочка уже несколько дней, даже любимое мороженое вызывало тошноту. Спала урывками, чаще днём, приваливаясь на гамак. Ночью хотелось визжать от отчаяния, нестерпимой боли. Если можно моё состояние описать фразой «болела душа», то стоит добавить,
Накануне свадьбы Глеб заехал к Коле, чтобы забрать его на мальчишник, который решили провести в пустующем родительском гнезде Головановых. В этом доме вырос Голованов-старший, потом жил с молодой женой и сыном, пока не пошёл в гору по карьерной лестнице. Перебрался в город поближе к администрации. К свадьбе сына вовсе жил в Москве. Дом стоял пустым не один год, однако, его не продавали и никогда не сдавали.
Я стояла в тени перголы, не сводила прямого взгляда со смеющегося Голованова, умирая каждую утекающую секунду. Одно, вторая, третья, пятая… Он становился всё дальше от меня, и всё ближе к собственной свадьбе. Мой прекрасный принц, умеющий целовать, как никто другой, ускользал, как песок сквозь пальцы, я же могла лишь смотреть на белозубую улыбку и мечтать забыть о нем навсегда. Или умереть.
Глеб оторвался от гогочущих приятелей, ожидающих Колька, который никак не мог расстаться с Нютой, не выходил во двор. Я смотрела на идущего ко мне Глеба, впитывала всё, что видела. Взлохмаченные, отливающие рыжиной волосы, обхват плеч, сильные руки, кисти с сеткой вен, по которым бежала кровь, питая сердце, решившее, что я недостойна любви.
– Привет, – сказал Глеб, остановившись на расстоянии вытянутой руки. – Как ты?
– Выбери меня, – прошептала я тогда, не веря, что опускаюсь до прямой, унижающей меня просьбы. – Выбери.
– Цыпа… – Глеб посмотрел на меня со странной смесью боли, снисходительности и сомнения… – У тебя всё будет хорошо, обещаю, – с этими словами он шагнул назад, все ещё стоя лицом ко мне.
– Выбери, – прошептала я одними губами.
– Нет, – так же губами ответил он.
В это время из дома выскочил счастливый Коля, натягивая на ходу рубашку. Глеб приветливо засмеялся, пошёл к другу, отпуская скользкие шуточки, на которые брат только раскатисто ржал, как довольный жизнью жеребец. Я осталась стоять, где стояла, впитывая по крупицам простое, ясное, однозначное «нет».
Коля вернулся к полуночи, естественно, навеселе, лез с объятиями и поцелуями к Нюте. Рассказывал, как здорово они провели время в чисто мужской компании с друганами, как в старые, добрые времена.
– Лийка в квартире осталась. Примета плохая – ночевать с женихом перед свадьбой.
– Семь лет жить до свадьбы не плохая примета, а ночевать – плохая, – фыркнула Нюта. – Голованов-то где ночует? К родителям поехал?
– Не, там же, – небрежно бросил Коля. – Зачем куда-то ехать? Целый дом в его распоряжении.
К часу ночи домочадцы крепко спали. Я на цыпочках выбралась из дома, проскочила за ворота, оттуда вызвала такси. Если кто-то и видел фары, то не придал значения, отдыхающие постоянно приезжали, уезжали, ещё одна машина среди ночи не могла привлечь внимание.
Добрались быстро, ночами пробки почти рассасывались. Остановились у невысокого забора, единожды виденного мной дома. Я неуверенно посмотрела на тёмные окна, сжала кулаки, досчитала до десяти и обратно.
– Девушка, с вами всё хорошо? – поинтересовался услужливый водитель.