Небесные Колокольцы
Шрифт:
А за окном сияло теплое лето, прямо возле крыльца красовался куст шиповника, густо усыпанный махровыми цветами, и припозднившаяся желтая бабочка порхала от венчика к венчику.
«К черту! — повторил про себя Воронцов, — Завтра в полк. В окопы».
Но назавтра самолет унес его от черной змеи фронта глубоко в тыл.
…Во время одной из пересадок к Владу присоединились двое, которых отозвали прямо с передовой. Владислав сначала решил, что они братья, хотя сходства между новыми попутчиками было мало. Но представить их поодиночке уже после двухчасового знакомства было трудно. Впрочем, они были близки не меньше родственников — выросли в одном дворе, сидели за одной партой, были призваны в один день и ухитрились дожить до этого
О том, что их ждет, предпочитали не разговаривать, зато положение на фронте обсуждали до хрипоты. Судя по всему самые неприятные предчувствия Влада были всего лишь легкой тенью того, что вот-вот грозило обрушиться на республиканскую армию.
Наконец самолет приземлился на небольшом военном аэродроме, а оттуда всех троих отвезли к берегам удивительно красивого озера, которое местные жители именовали Горячим.
И они попали в сказку.
Несмотря на многочасовые тренировки и страшное напряжение, позже, когда Влад вспоминал эти времена, ему казалось, что в мире существовали только ослепительное небо, прозрачная, как слеза, вода озера, горы, розовые скалы («Семь Быков. Да, ну ведь правда похоже! А вот та скала называется Разбитое Сердце»). Трансильванец умел не только гонять учеников и выжимать из них все соки. Отдыхали они тоже по-королевски. Дом, в котором разместили группу, был ведомственный, до войны здесь отдыхали высокопоставленные инквизиторы, каждому из новоприбывших выделили отдельную комнату с видом на озеро или на снежные вершины. Повар сетовал, что не может из-за войны показать всего, на что способен, но в местных деликатесах вроде свежевыловленной форели недостатка не было. Фрукты здесь были очень вкусны и невероятно огромны. Сказка — она и есть сказка.
А на второй день Влад повстречал фею.
Или богиню.
Она вышла из вод, словно Афродита, и солоноватые капли на ее коже блестели подобно алмазам в лучах утреннего солнца. Одета она была в дешевый купальный костюм, короткие волосы намокли и казались темнее, чем на самом деле, но все равно она была невыразимо прекрасна, хотелось себя ущипнуть — и в то же время было боязно: вдруг и правда сон. Просыпаться не хотелось.
Богиня ойкнула, ступив на белый песок — он уже успел нагреться. Девушка с тоской поглядела на туфли, легкомысленно оставленные слишком далеко от воды. Но тут подоспело спасение — Владислав подал ей туфли, хотел пошутить, но вдруг смутился и только сумел выдавить: «Пожалуйста».
— Спасибо, — поблагодарила незнакомка, — глупо, да? Но я не думала, что он так быстро раскалится. Плясала бы сейчас на углях, как болгарская танцовщица.
Она улыбнулась. Улыбка у нее была хорошая и открытая.
И так получилось, что с этой минуты они были вместе. На ухаживания и кокетство времени просто не было, да и Лена не стала бы играть в полагающиеся игры. Она просто доверилась ему, своей первой любви, и Влад готов был землю перевернуть, чтоб не предать этого доверия.
В его жизни были разбитные девчонки, осаждавшие училище, и хорошенькие девушки, которых полагалось проводить после танца домой, сделать обязательную попытку поцеловать, выслушать «ах нет» и, может быть, условиться о новой встрече. Тогда, в Канавине, он сильно увлекся Тамарой, но легко и свободно уступил ее Юрке, довольствуясь ролью шафера.
Лена ни на кого не была похожа. Своей красоты она словно не замечала, просто несла ее миру. Она была очень юной — вчерашняя школьница, восемнадцать ей исполнилось уже в группе — и вместе с тем рано повзрослевшая. Всеми любимая и очень одинокая — мама осталась в блокадном городе, об отце с начала войны никаких вестей. Сама отдыхала где-то на юге в молодежном лагере. Потом жила у родственников, которые слегка опасались ее дара. А однажды ее вызвали в кабинет директора школы, и молодой человек, к которому директор и бывший там же инквизитор обращались весьма уважительно, предложил обсудить планы на жизнь.
Планы
Что именно говорил ей Трансильванец, Лена не рассказала. Получив аттестат досрочно — экзамены ей зачли автоматом, училась она хорошо, — в тот же вечер оказалась в компании своего будущего командира.
…В июне враг сумел сломать оборону и начал стремительное наступление. Трансильванец ходил хмурый, наконец сообщил, что тренировки придется закончить раньше, чем планировалось.
— Хорошо бы еще недели три-четыре, — вздохнул он, — но, увы, невозможно.
В последний день им закатили настоящий пир. На стол выставили припрятанное для особо влиятельных персон вино — добрый хозяин этого рая, завхоз Сергей Петрович, заявил, что пусть тузы сами о себе заботятся, а мальчики перед фронтом хоть настоящего «Шато Марго» попробуют.
Оценил вино по достоинству, кажется, один Трансильванец. Но все равно было приятно пировать в красивом зале, за столом, накрытым хрусткой белой скатертью. Владу было хорошо от того, что зажгли камин — для красоты, пахнет фруктами и цветами, а бокал в руке Лены искрится причудливой гравировкой. Хотя в тот вечер она была уже Зеркальцем.
Кто-то взял гитару:
Наплывала тень… Догорал камин. Руки на груди, он стоял один, Неподвижный взор устремляя вдаль, Горько говоря про свою печаль: «Я пробрался в глубь неизвестных стран, Восемьдесят дней шел мой караван; Цепи грозных гор, лес, а иногда Странные вдали чьи-то города, И не раз из них в тишине ночной В лагерь долетал непонятный вой. Мы рубили лес, мы копали рвы, Вечерами к нам подходили львы. Но трусливых душ не было меж нас. Мы стреляли в них, целясь между глаз». [11]11
Николай Гумилев. «У камина».
За окном густела бархатная темнота, когда музыка смолкала, оглушительно трещали цикады, тонкий месяц еле серебрился на небе, полном отборных звезд. И от того, что они знали — вернутся с войны не все, вечер был еще пленительнее.
Они ошиблись. Смерть их пощадила.
Этой ночью Зеркальце стала его женой. Не по паспорту, конечно, но это ничего не значило… А утром, на удивление серым после долгих солнечных дней, они уже грузились в машину, потом в самолет, уносивший их все дальше от горной сказки к будням войны. И дела им предстояли кровавые и страшные.
Идут из отдаленной страны, от края неба, Господь и орудия гнева Его, чтобы сокрушить всю землю. [12]
Эмиссар Барона покинул территорию гостиницы, где проживала большая часть обслуживающего персонала делегации, ровно в восемнадцать тридцать и под мелким холодным дождиком устремился к остановке автобуса. Транспорт в Республике, надо сказать, ходил точно по расписанию, и нужный автобус раскрыл свои двери в расчетное время.
12
Исайя 13: 5.