Неблизкие
Шрифт:
Я будто радар, источающий бешеную энергию и улавливающие любой звук, касающийся Максима.
Всё во мне пульсирует и работает на максимальном режиме, когда он проходит мимо. Я даже отшагиваю в сторону, когда он приближается, потому что физически чувствую это приближение. Шаг, еще один. Воздух искрится, и теплеет.
– За эти три недели ты меня изведешь, – раздается совсем рядом. – Я в душ. За пять минут не оголодаешь?
– Нет.
Макс прячется в ванной, а я только теперь могу перевести дыхание. Приложив руку к груди, делаю несколько
Всё нормально. Это просто… моя такая реакция на парня. Максим симпатичный, уверенный в себе, и я это, как девушка, ощущаю. А тот факт, что он мне не родной брат, стирает границы. Стирать—то стирает, но не убирает ведь до конца. Он хоть и не родной, но сводный. Надо об этом помнить и не ступать на шаткую дорожку, иначе я даже представить боюсь, чем это может закончиться.
Тряхнув головой, отгоняю морок, и направляюсь на кухню.
Мне срочно нужно чем—то занять руки.
Открыв холодильник, в отсеке для овощей нащупываю огурец и помидор. Нижняя полка абсолютно пустая, на средней – вчерашние коробочки с пловом и тефтелями, а на верхней, кажется, сыр и даже колбаса. Подношу ее к носу, чтобы проверить. Точно колбаса. Переместив руку к дверце, нахожу три яйца.
Так у нас тут получается полноценный завтрак.
По очереди переношу все добро на стол, а когда кладу туда яйца и тянусь за сыром, слышу недвусмысленный шмяк об пол.
– Чёрт!
– Опять? – раздается с неверием позади меня. Потом резкий шаг и кажется, Макс ловит еще одно яйцо в полете. – Так, девочка—беда, сядь—ка ты на место.
Он обхватывает меня за талию и усаживает на стул. Сам горестно вздыхает.
– Прости, – виновато прикусываю губу.
– Признай, тебе нравится видеть меня в наклонной позе, – рычит, начиная собирать разбитое яйцо.
– Если бы я могла видеть, то возможно, мне это и правда понравилось бы, – улыбаюсь на его тихие маты. – Но давай размышлять позитивно. Зато ты каждый день делаешь уборку на кухне. Разве это не плюс?
– Твоего нахождения здесь?
Меня дергает эта фраза.
– Ну прости, что так сильно мешаю, – выдаю с обидой. – Я…
В груди взрывается, когда мне на губы ложится большая ладонь и закрывает рот.
– Всё, угомонись. Плюсы твоего нахождения здесь в другом. Но давай договоримся, что если есть то, что могу сделать я, и после чего мне не придется лишний раз корячиться в уборке, то ты не геройствуешь и ждешь меня.
Я все еще не дышу, когда он убирает руку. Закусываю губы, пахнущие теперь мылом, и киваю.
Ладно, он прав.
– Я просто хотела помочь. – произношу в свое оправдание, – Когда ты всю жизнь все делаешь сама, а потом приходится ждать, когда у других появится время на то, чтобы помочь тебе с банальными вещами…то неосознанно чувствуешь себя… инвалидом.
– Ну ты загнула. – присвистывает Макс, а потом задумчиво спрашивает, – Значит… сама хочешь готовить?
Пожимаю плечами.
– Я люблю готовить.
– Ну окей.
Не успеваю среагировать,
– Ты готовишь, я руковожу, – встает позади меня, обхватывая мои руки своими.
Сердце снова пускается вскачь, ощущая его твердое тело и близость. Между нами нет даже сантиметра. Его грудь плотно впечатана в мою спину, а пальцы крепко оплетают мои. Они у него сильные и по—мужски грубоватые.
– Как это? – шепчу в миг пересохшими губами.
На этот вопрос Макс демонстрирует мне ответ действиями. Подталкивая меня из одной стороны в другую, достает моими руками сковороду из духовки. Мы вместе ставим её на плиту и включаем.
Я смеюсь, потому что выглядит это жутко неуклюже, но тем не менее, настроение стремительно поднимается. Мама последние пару недель все готовила сама, заставляя меня ждать и не позволяя делать вообще ничего. «Не прикасайся к чайнику, обожжешься», «Нож не бери, порежешься», «С вилкой аккуратнее, Елизавета, может тебе это время вообще пользоваться ложкой?».
Как—будто я совсем недееспособная. Нет, я понимаю, что частично так и есть. Но с Максом вот сейчас этого не ощущается.
– Видишь, какие у нас с тобой волшебные ручки, – изрекает, когда нам удается разбить яйца без потерь в сковороду.
– В четыре руки всегда получается лучше, – улыбаюсь, пока он руководит ножом, и мы режем овощи. Я позволяю ему делать это моими руками, и закусив губу, просто отдаюсь ощущению, в котором он главный, но при этом я не чувствую себя второстепенной. – Это как на фортепиано. В четыре руки мелодия звучит глубже.
Макс хмыкает.
– С кем играла? – щекочет дыханием мою шею.
Инстинктивно прижимаю голову к плечу, пока сумасшедшие мурашки муравьями бегают по коже.
– С преподавателем, – отвечаю с тоской.
– Что за тон? – он прекращает резать и кажется, заглядывает мне в лицо.
Я чувствую тепло на правой щеке от его близости.
– Да ничего, – вздыхаю, качая головой, – мне просто репетировать нужно. Так вышло, что я играю первого сентября перед первокурсниками, и мне нужно тренироваться. Но я не знаю где.
– А зачем тебя поставили выступать, если ты временно не можешь себе позволить репетиций?
– Я могу. Мне просто негде. И я понятия не имею где можно арендовать зал или фортепиано. Или ты про зрение?
– Про него.
– Это вообще не проблема. Я играю даже не видя. Знаю клавиши наизусть.
– В этом мы похожи, – он зачем—то откладывает нож и кладет мои ладони на стол. Свои опускает поверх и медленно гладит мои пальцы, – я тоже стучу по клавишам на глядя. – замираю, чувствуя, как в животе сладко стягивает от того, как он ведет подушечками по мизинцам, потом безымянным и средним к запястьям и обратно. – У тебя очень красивые пальцы, – говорит мне на ухо, задевая губами мочку.
От нее ток в двести двадцать курсирует прямо к груди и ниже. Растекается в животе, сотрясает органы.