О пользе проклятий
Шрифт:
Потом Кантор вспомнил про Ольгу и забеспокоился, что так и не успеет с ней поговорить, но она все же пришла. Вошла, как привидение в своем больничном халате, бледная до зелени, ужасно смущенная. Молча присела на стул и одарила сочувственным взглядом. Святая женщина, честное слово! Это кто кому должен сочувствовать?
— Как ты? — неловко опустив глаза, спросила она.
— Уже хорошо, — ответил он и подвинулся. — Садись на кровать, поближе.
Она пересела на кровать и снова сочувственно на него посмотрела. Ничего больше не сказала, видно, не нашла, что сказать. Поправила халат, хотя это было и ненужно, и бесполезно. Во-первых, ничего предосудительнее ключиц из-под него не виднелось, а во-вторых Кантору хватило и этого. Он тут же невольно дорисовал себе все остальное
— Ты-то как? — спросил он. Она чуть улыбнулась.
— Лучше, чем ты. Не сердись на Элмара, такой уж он… вспыльчивый.
— А еще говорят, что мистралийцы — горячие парни… — тихо засмеялся Кантор и осторожно накрыл ладонью ее руку. Не убрала, может все не так плохо… — А ты не сердись на меня. И ради всего святого, больше так не делай. Ни один мужчина того не стоит.
— Вот еще! Ты тут вовсе ни при чем, так что не льсти себе.
— Не буду, — согласился Кантор. — А в чем тогда дело? Расскажи.
— Да не хочу я рассказывать. То Жак пристал, объясни, теперь ты, расскажи… Надоело всем объяснять и каждому жаловаться. Тем более, все равно это бесполезные разговоры.
— Вовсе не бесполезные, — возразил Кантор. — Тем более, мне не нужно пересказывать то, что ты рассказала Жаку. Мы оба знаем, как все было на самом деле. Вот и скажи, что я напился, как свинья, накормил тебя наркотиками, затащил в постель, оттрахал в свое удовольствие, даже не подумав, что причиняю тебе боль. И когда я сказал, что не должен был этого делать, ты обиделась? А кроме того, я еще и смылся, даже не сказав тебе «спасибо» за прекрасную ночь. Но это исключительно по причине похмелья.
— Ах, как же это недостойно! — тихо прыснула Ольга. Потом, спохватившись, пояснила: — Это Элмар всегда, как отмочит чего-то спьяну, вот так раскаивается. Надо же, как вы с ним похожи. Это потому, что вы оба воины, или ты все-таки тоже принц?
— Я тебя не обманывал. Никакой я не принц. И разве сейчас я неправду сказал?
— Ну, это зависит от восприятия. Напились мы с тобой вместе, наркотики ты в меня силком не запихивал, и фиг бы ты затащил меня в постель, если бы я сама не хотела. И вовсе это не так больно, как рассказывают, особенно под таким наркозом. А вот «спасибо» мог бы и сказать, это единственное, что действительно правда. Если тебе так понравилось, как ты говоришь.
— Спасибо, — серьезно сказал Кантор. — И все?
— На здоровье. А что еще?
— И больше ты на меня ни за что не обижаешься?
— Да нет, с чего ты взял?
— Да в общем, было за что… — он не стал договаривать, поняв, что она действительно не сообразила, в чем причина его раскаяния. Ну, откуда она могла знать, как это должно быть… как это бывает… иначе? Это он, старый опытный ходок по дамам, лежит теперь и страдает, не зная куда деться от стыда, что протаскал девушку всю ночь и не доставил ей никакого удовольствия. Это его уязвленное самолюбие напоминает ему ежеминутно, что он не прав, что он облажался, потерял квалификацию и все такое. А она даже не поняла, что именно было не так, решила, что так и должно быть… — Знаешь что, раз уж ты на меня больше не сердишься, ложись рядом, поболтаем лежа. Я так хочу тебя обнять, а вставать боюсь. Ты не против? Или после той ночи больше не желаешь иметь со мной дела? Если нет, скажи, я пойму.
Она молча скользнула под
— Ты сейчас… какой? — спросила она. — Обычный?
— Наверное. Не может же колдовство длиться так долго.
— Мрачный неразговорчивый тип?
— Он самый, — засмеялся Кантор. — А что, не похоже?
— Не очень. Ты меня разыграл?
— Нет. Я правда такой. Просто я очень рад тебя видеть… и в особенности ощущать. Страшно подумать, что я мог больше тебя никогда не увидеть. И как тебя угораздило… Если не из-за меня, тогда почему? Что случилось? Может, все-таки расскажешь? Может, я смогу чем-то помочь?
Она вздохнула и начала рассказывать. О беспросветности жизни, о вечной тоске, об одиночестве и бессмысленности существования. О том, как ее достало все на свете и как редко что-либо меняется. О том, что чужой мир, который поначалу казался сказкой, со временем стал до боли похож на ее родной. О том, как часто ей хочется плакать без причины, и о своих стихах. О том, как она однажды напилась сама с собой у зеркала. Как не раз сидела за столом с пистолетом в руках, но так и не решилась. И наконец, о том, как однажды случилось нечто совершенно безумное и волшебное — хоть раз в жизни мужчина, который ей понравился, оказался свободен и ответил ей взаимностью, от чего она почему-то решила, что в ее жизни что-то изменится, а наутро кончилась сказка и все вернулось на свои места… И как раз в тот момент, когда ей захотелось никогда больше не видеть ни этого мира, ни какого другого, под руку попалась коробочка с шариками, от которых можно умереть быстро и безболезненно, не заляпав всю комнату кровью и мозгами.
Она рассказывала, негромко и сбивчиво, не поднимая головы, но не плакала при этом. Она лежала щекой на его плече, и он бы сразу почувствовал ее мокрые глаза. Однако они были совершенно сухими.
Она рассказывала, а он слушал, по-прежнему обняв ее и прижав к себе, и вспоминал, как это было у него. Было ведь. Недолго, совсем недолго, но было. И не раз. В камере следственной тюрьмы, когда казалось, что жизнь кончена, и он ничего не сделал только по причине глубокой апатии. В лагере, когда ему показалось, что лучше умереть, чем жить в таком дерьме, и он всерьез подумывал о том, чтобы броситься под вагонетку… и не сделал этого, потому что его очень вовремя разозлили. Тогда, в горах, когда ему казалось, что после такого унижения жить вообще нельзя, но он был просто не в состоянии что-либо с собой сделать. И, наконец, в последний раз — здесь, в этой клинике, когда он понял, что с ним произошло и опять-таки подумал, что жить не стоит… и его опять вовремя разозлили…
— Так что, — почти злорадно закончил он, оглядывая вытянувшуюся физиономию Пассионарио и унылую ухмылку Амарго, — Я вам ничем не могу быть полезен. Мне очень жаль. И, прошу вас… больше не называйте меня так.
— Простите… — скорбно сказал Пассионарио и обратился к Амарго: — И что, действительно ничего нельзя сделать?
— Ты маг, — ответил тот. — Ты знаешь лучше меня. Можно что-то сделать?
— Сделать — нельзя, — вздохнул лидер повстанцев и добавил — Если только не восстановится само по себе.
— Что ж, — пожал плечами Амарго. — Поговорим в другой раз. Когда само восстановится. Если это когда-нибудь вообще произойдет. Я что-то не слышал о таких чудесах.
— Постой, — остановил его Пассионарио и снова обратился к Диего: — Но даже в такой ситуации… Вы все равно могли бы принести пользу, согласившись работать в отделе пропаганды. Даже в таком состоянии вы бесценный кадр для пропагандистской работы. Ваше имя, ваша репутация…
И тут он просто взбесился.
— Вот вам пропаганда, агитация, репутация, хренация… — он совершенно нагло показал товарищам лидерам два пальца, сложенные особым образом. — Это я ответил президенту, это отвечу и вам. Мученика за идею из меня решили сделать? Чтобы весь мир проливал слезы над моей печальной судьбой? И чтобы я это терпел? Я мужчина, по-вашему, или засранец какой? Не дождетесь! Нет у меня больше имени, раз и всего остального нет.