Обмен заложниками
Шрифт:
— Не знаю, — ответила я. — Бабушка говорила, кажется, что от прошлых жильцов осталось, когда дедушке эту дачу дали.
Он чему-то кивнул.
— И давно у вас дача?
— Еще с до войны.
Мы уже вернулись на веранду, когда Тимур снова обернулся — так резко, что стены прыгнули в стороны, кусты за перилами смазались в ярко-зеленое пятно.
— Да что такое-то? — спросила я, пытаясь состыковать, слить воедино наши взгляды.
Когда мне это удалось, я снова смотрела на костяной шарик, лежащий в хрустальной конфетнице на темном
Но Тимур не ответил, позволив вести себя дальше.
Кровь уже остановили, наложили повязку, мама побежала к сторожке, к городскому телефону. Девочка осталась с бабушкой. Она уже перестала плакать, только хлюпала носом и осторожно трогала пальцами тугую повязку на ноге. Мне нравилось рассматривать себя, еще купающуюся в беззаботности детства, не обремененную учебой, домашними делами, не задумывающуюся о будущем. Незаметно я отпустила руку Тимура и посмотрела на бабушку. Ворсистый плед колол под коленками. Разодранная коленка дергала пульсирующей болью.
— Запись пошла, — откуда-то издалека донесся Володин волос.
Кто такой Володя? Я не помнила, да и сама мысль в тот момент показалась неважной.
А Тимур — какое странное имя! — какой-то Тимур, наверное, сказочный дух, тихонько спрашивал меня о чем-то, заглядывал в непонятные дверки неизвестно где, а я смотрела и смотрела на бабушку.
Она сидела напротив и нашептывала чуть слышно:
— Утки да гуси, цветы да травы, ножка Маруси зарастай на славу. От черного до белого тропинка-дорожка, целее целого Марусина ножка.
И острые иголки в коленке куда-то делись, спрятались, как котячьи коготки, мне захотелось спать, а бабушка откинулась, довольная, на спинку плетеного кресла, и замерла, глядя на меня прозрачными-прозрачными глазами.
— Есть! — сказал кто-то вдалеке, и растворилась бревенчатая стена, рассыпались на цветные пятна и погасли трава, сирень, тюльпаны у забора, кроны деревьев, небо.
Я осталась нигде, но не так, как всегда. В этой пустоте вдруг завихрились обрывки картинок, воспоминания о воспоминаниях, которых я сама не касалась очень-очень давно. Вот мы с девчонками рано утром купаемся в речке — я забыла купальник, и вода непривычно холодит грудь, вот дедушка в парадном генеральском мундире собирается на концерт в День милиции, вот среди новогодних игрушек возникает маленький костяной шарик, но тут же прячется за мохнатыми еловыми лапами, и гирляндами, и мишурой, и шарами, десятками, сотнями, тысячами, и в каждом из них мое отражение, которое гаснет.
Когда я снова пришла в себя в нашей останкинской студии, то тяжелой, словно отлежанной во сне, рукой отвесила Тимуру звонкую пощечину.
Все в этом мире делается через семнадцатый подъезд. Такое складывалось впечатление.
На ступенях у входа в телецентр, прикуривая одну от другой и поглядывая на часы, стояли группкой серьезные мужики с кейсами. Перебрасывались отдельными словами и снова по очереди смотрели на часы.
Внутри,
В уголке галдели расфуфыренные тетки — в боевой раскраске, с навороченными прическами. Массовка для телепередач в ожидании пропуска. Под расстегнутыми пальто и плащами — нарядные разноцветные кофточки и блузки. Белое не надевать — иначе при съемке будет засветка.
Поперек холла прогуливался ну очень коротко стриженый тип с золотыми болтами на мясистых пальцах. Худенькая ассистентка забегала то слева, то справа от него, пытаясь в чем-то оправдаться. Он отмахивался от нее растопыренной пятерней. Картина напоминала вращение Луны вокруг Земли.
Тут и там проскальзывали какие-то тревожные фразы. «Метро с перебоями»… «Введут, непременно введут»… «Взяли «Мир»»… «Только с набережной и прорвались»…
Я совсем не следил за тем, что делается вне нашего с Вовкой мирка. Но сегодня окружающее пространство словно ожило, пытаясь растормошить нас, отвлечь от личных дел.
— «Ты скажешь — пахнуло озоном, трудящимся дали права!» — процитировал Вовка.
— «И город малиновым звоном ответит на эти слова», — закончил я строфу незабвенного Александра Аркадьевича.
Мы миновали вахтера, чиркнувшего взглядом по нашим пропускам, гордо взлетели по лестнице и повернули в бесконечно длинный коридор.
Осталось немного, немного напрячься. Собственно, для Севостьянова у нас уже был готов первый пробник — усталая и довольная пожилая женщина вольготно откинулась на спинку плетеного кресла, за ее спиной цветет сирень и акация, рука с длинными костлявыми пальцами расслабленно лежит на подлокотнике, в глазах — мудрость, любовь, теплота. Отступной вариант есть.
Но мы-то не хотели останавливаться на достигнутом! Вовка вчера еле успокоил Марину, уговорил не уходить. Я, конечно, вел себя как дурак, когда, забывшись, полез искать, что она знает о костяном шарике. Она поняла, что я шарю в ее памяти как в чулане, и здорово обиделась.
Несмотря на то, что я извинился и пообещал, что «больше не буду», неправым я себя не чувствовал — причины казались важнее самого проступка.
Марина ждала в «студийке». После вчерашнего смотрела настороженно. Мы постарались выказать максимальное дружелюбие.
Вовка сбросил куртку на стул в углу, потер замерзшие красные руки:
— Ну-с, приступим! Объект «Бабушка» покорен! Впереди — новые вершины творческой мысли!
Марина заулыбалась.
Вовка ткнул пальцем в наклеенного на боковую стенку его установки Люка Скайуокера:
— Когда мы научимся все делать правильно, вы мне нарисуете историю про его папашу. Страсть, как интересно узнать!
Симпатичный Скайуокер по-свойски улыбался окружающим.
— А я сегодня вообще одна из всех наших приехала, — сказала Марина. — Остальные по домам сидят, телевизор смотрят.