«Окопная правда» Вермахта
Шрифт:
Учитывая в целом более глубокую идеологизированность немецкого солдата, другим фактором, отличавшим его от американского «джи-ай», была более суровая дисциплина, требованиям которой он подчинялся. Этот парадокс нелегко объяснить. Нельзя довольствоваться простым объяснением, что армия США была на удивление снисходительна и либеральна. Отчасти жесткая дисциплина была логическим следствием политического устройства, требовавшего безусловной верности и повиновения как от военного руководства, так и от рядовых военнослужащих. Омер Бартов отмечает, что политизация дисциплины была тесно связана с политизацией армии в целом, поскольку среди рядовых распространились идеологические и юридические концепции нацистов, а
Возможно, именно из-за постоянного присутствия смерти, которая, казалось, таилась повсюду, письма и дневники немецких солдат обладают глубиной и вдумчивостью, которые реже встретишь в более приземленных и прямолинейных записях американских солдат. Немецкий солдат не только с большим фатализмом относился к вероятности смерти, но и придерживался точки зрения на мир и на свое место в нем, которая отводила особую роль судьбе. Более того, он чаще наделял войну качествами романтического нигилизма. Немецкий солдат размышлял о ядовитой сущности войны, раздумывал о ее внутренней природе и сути, рассматривал ее как пугающе прекрасную драму. Война по необходимости была борьбой за существование, в которой разрушение было неизбежно, и в процессе разрушения солдаты получали облегчение, возможность ценить полную свободу от каких-либо ограничений, вступить во владения неразборчивой смерти, где они могут дать волю своим самым примитивным чувствам и желаниям. Слова о том, что нужно разрушать, чтобы выжить, что понять жизнь можно лишь после того, как столкнешься со смертью, что самая вольная жизнь — это жизнь, полная опасностей, или что самопожертвование служит некоей высшей цели, казались бы чужеродными в письме «джи-ай», но не в письме немецкого пехотинца. Немецкий солдат в прямом смысле стал думать и действовать как солдат, тогда как большинство американцев так и оставались гражданскими, одетыми в неудобный мундир.
Несмотря на
Как солдат он сражался по многим причинам: за выживание, за свой дом и семью, за своих друзей, ради опьянения битвой. Но, как отмечал Омер Бартов, немецкие солдаты также сражались против «азиатского варварства», против предполагаемого «еврейско-большевистского заговора» и для защиты немецкой культуры и предложенного нацистами расистского «народного единства». «В этом смысле, — заключал Бартов, — они сражались за нацизм и за все то, что под ним подразумевалось». В ситуации, когда многие из них привыкали к войне как к нормальному существованию, в котором война становилась обыденностью, немецкий солдат вполне мог не обладать большим влиянием и не видеть возможностей избежать эскалации насилия, как утверждал один из них, историк Ганс Моммзен. Возможно, многие солдаты видели реальность войны просто как смерть и разрушение, не утруждая себя размышлениями о более существенных политических или моральных вопросах.
Тем не менее неопровержимый факт заключается в том, что они отважно и исключительно упорно сражались на службе режима, замешанного в непревзойденных по своей жестокости преступлениях. До самого конца войны Гитлер пользовался поразительной популярностью среди немецких солдат, которые, судя по всему, были его самыми яростными сторонниками. Даже в ноябре 1944 года почти две трети немецких солдат, попавших в плен к американцам, поддерживали фюрера, а в отчете за середину декабря, подготовленном немецкими военными, утверждалось, что в войсках преобладает «твердое убеждение в том, что невероятные военные усилия нашего народа приведут к победе». Даже в марте 1945 года, когда нацистская Германия буквально разваливалась на части, Йозеф Геббельс писал в своем дневнике, что войска преисполнены «мистической веры» в Гитлера, что солдаты дерутся, как «дикие фанатики», и что немецкий солдат продолжит выполнять свой долг. Цели национал-социализма укоренились в сознании рядового состава намного глубже, чем принято считать. Простые солдаты вермахта не бунтовали, а попытка убить Гитлера, предпринятая офицерами-заговорщиками, как правило, рассматривалась на фронте как изменнические действия узкой аристократической клики. Немецкие солдаты были «нацифицированны» в полном смысле этого слова. Фельдмаршал Вильгельм Кейтель признавал важность цепочки «Гитлерюгенд» — Имперская служба труда — армия. Когда Гитлер высказал озабоченность возможным противодействием армии введению идеологической подготовки, Кейтель ответил: «Нет, мой фюрер, этого не следует ожидать… Мы уже слишком далеко зашли в их обучении». Жестокий парадокс судьбы заключается в том, что эти люди, преисполненные идеалов строительства новой и лучшей Германии, стали замечательным инструментом воли Гитлера. Эта правда поистине горька, и годы не в силах стереть эту горечь.