Он сделал все, что мог
Шрифт:
На протяжении всего этого разговора Козорог физически ощущал на себе жгучий из-под приспущенных ресниц взгляд Руденко, который сидел напротив. По взгляду можно было понять, как он сейчас ненавидел Романа, ведь Роман, как он, видимо, полагает, только сейчас «открывал свое истинное лицо». В ту ночь разговора об этом не было. Так вот, оказывается, какая ты сволочь! — так и читалось в его острых глазах. Не торопись, Богдан.
Загромыхал встречный состав: танки, зачехленные пушки, машины, снова танки…
— Смотгите, смотгите, господа, видите? — закартавил Вербицкий. —
— Вы уверены? — вдруг спросил Руденко, — Насколько мне известно, немцы намеревались закончить войну еще прошлым летом.
Вербицкий искоса взглянул на него и, опять сняв очки, долго их протирал.
— Вы смелые, откгытые люди, господа, и это мне нгавится. А что касается войны… На войне все может быть. Судите сами, господа: немцы овладели нефтью севегного Кавказа и фогсиованно движутся к Баку. Надо полагать, в ближайшее вгемя Тугция удаит по Закавказью. Немецкая агмия выйдет на Уал. С чем останется Москва? Ни хлеба, ни нефти, ни металла. На востоке уже г’озно поднят меч микадо. Конец. А коль пгишла поа азбоа шапок, то мы, усские люди, должны взять московскую шапку, это уже, как говоится, и бог велел. Не так ли, господа?
Фразер! Врет ведь, подлец. А может, и не врет, может, фашисты уже действительно…
И тут вдруг открылась «вещь в себе». Громко икнув и тернув ладонью по замасленной бороде, Бордюков сказал:
— Воистину и бог велел. Но все же немцы маленько припозднились, господин майор. Им бы так годков на десяток раньше, тогда бы с двух сторон этих большевиков… — И опять громкая икота. — Десяток годков тут еще много было зобиженных. А то что ж, в таком большом лагере, а набралось — кот наплакал: всего три человека. Припоздали, припоздали маленько немцы.
…Козорог повернул голову к Бордюкову. Крепко спит, но отрыжка еще время от времени вскидывает его. Так кто же ты таков, младший лейтенант Бордюков? Видать, не кадровый, из мобилизованных, военная скороспелка. «Припоздали… Придавили бы с двух сторон». Ну, гадина!
А поезд все спешил куда-то на запад, погружаясь в стылые сумерки. В вагоне было холодно. Козорог приподнял воротник основательно потрепанной шинелишки, поглубже засунул руки в рукава и, поплотнее забившись в угол, начал дремать.
3
— Уденко Богдан Матвеевич!
— Я!
— Два шага впегед.
— Бахметов Назым!
— Я!
— Два шага…
— Богдюков Конд’ат Степанович!
— Я!
— Козоог Оман Магкович!
— Я! — Козорог четко сделал два шага вперед, звонко щелкнул каблуками новых яловых сапог и, вытянувшись в струнку, искоса глядел на Вербицкого.
Вербицкий стоял на опрокинутых вверх полозьями санях и, отмечая карандашом на бумаге, продолжал читать список, на секунду задерживая оценивающий взгляд на каждом вышедшем из строя.
— Смигно! Господа офицеы! — Вербицкий поправил очки. — Слушайте новый пгиказ за номеом 024 «О пгисвоении офицегских званий
«Кажется, всем присвоено то же звание, что было в Красной Армии, кто как назвался. А если бы я назвался полковником?» — подумал Козорог. — Может, кто и в самом деле приписал себе звание. Хотя бы этот блатняк Житков».
— Господа офицеы, по поучению командования позд’авляю с пегвыми воинскими званиями. Командование выажает надежду, что все вы с достоинством будете дегжагь офицегскую честь и вегно служить данной вами пгисягой делу освобождения Оссии от большевистского деспотизма. Офицеам получить офицегское обмундиование и личное оужие. Вольно. По случаю п’исвоения воинских званий день сегодня свободный. Азойдись!
Козорог поискал глазами Руденко. Тот стоял у облупленного двухэтажного здания и, пряча в ладонях от ветра сигарету, раскуривал.
— Поздравляю, — сказал Роман, подойдя к нему. За две недели Руденко поправился, лицо округлилось и стало совсем молодым, даже юным, и только неизгладимая зарубка между смолистых бровей придавала ему суровость. — Поздгавляю с пегвым воинским званием, господин майог, — протянул руку Козорог.
— Дерьмо, — сказал Руденко и зашагал в сторону засыпанного снегом, коченевшего на колючем ветру сада.
— Это я-то дерьмо? — догнал его Козорог.
— А то нет? — Руденко остановился. — Ты дерьмо, и я дерьмо. Правильно тогда сказал Сизов, когда мы уходили из лагеря — дерьмо!
— Так точно, дерьмо, господин майор! — улыбнувшись, прищелкнул каблуками Козорог.
— Чего ты, как ефрейтор?.. Что-то мне не нравятся твои идиотские ухмылочки. И перед Вербицким, замечаю, ты холуйничаешь. Выслуживаешься, что ли?
— Так точно, выслуживаюсь! А почему бы и нет? Надо же думать о своем будущем в «новой демокгатической Оссии?..» И тебе советую. Майор — это не вершина. С твоим воинским образованием надо дорасти хотя бы до полковника. А то, чем черт не шутит, — и до генерала. Представляю: генерал Руденко на белом коне въезжает в Москву. Овации, цветы, хлеб-соль, женщины.
— Послушай, я сейчас дам тебе по морде.
— Что ты! В день такого торжества — и вдруг по морде, — сказал Козорог, но почувствовав, что дальнейший разговор в таком тоне ни к чему хорошему не приведет, предложил — Пойдем подальше от глаз, а то твоя физиономия абсолютно не соответствует надлежащему настроению дня.
По прорытой в снегу траншее вышли к деревянной беседке.
— Посидим, покурим, погутарим, как говорят на Дону, — сказал Козорог.
— О чем мы можем с тобой гутарить, — хмуро отозвался Руденко. О разговоре с Вербицким в вагоне Роман ему объяснил — камуфляж: чем больше будет доверия — тем больше свободы, однако и после этого Руденко стал относиться к нему с недоверием, какой-то подозрительностью.