Открытие медлительности
Шрифт:
— Вон тащится, придурок!
Наверное, отец прав. Рубашка разодрана, коленка разбита, куртка вся в крови, и в таком виде он торчит посреди площади, уставившись одним глазом на крест. Отцу, может быть, стыдно за него.
— Мать его обстирывает, обшивает, а он! — услышал Джон, а дальше пошла порка.
— Больно, — сообщил Джон отцу. Пусть отец знает, что его усилия не напрасны.
Отец считал, что младшего сына нужно хорошенько отметелить, чтобы он наконец проснулся. Кто не в состоянии постоять за себя и прокормить себя сам, тот обуза для всей деревни; за примером далеко ходить не надо, взять хотя бы родителей Шерарда, а ведь они не сказать, что такие уж неразворотливые. На что такой сгодится? Разве что пряжу бабам мотать или на поле спину гнуть. Отец, конечно, прав.
Лежа в постели, Джон разложил по полочкам
— Буду быстрым, как солнце! — громко сказал он и опустился на подушки.
Во сне ему привиделся Перегрин Берти, каменный лорд Виллоуби. Он крепко держал Тома Баркера, чтобы тот выслушал Джона. Том никак не мог вырваться, его прыти хватило только на несколько суетливых движений. Джон смотрел на него некоторое время, размышляя, как лучше сказать ему то, что он хотел ему сказать.
Отчего так получалось? Может быть, все дело в холоде? Люди и звери цепенеют, когда мерзнут. Или это от голода получается такая походка, как у тех, что живут в Инг-Минге. Он всегда ходил спотыкаясь, значит, ему не хватало каких-то особых продуктов. Надо найти их и съесть. Размышляя над этим, Джон сидел на дереве у дороги, ведущей в Партии. Солнце освещало крыши Спилсби, часы на башне Святого Джеймса показывали четыре, стрелку только что передвинули. Крупные животные, думал Джон, всегда двигаются медленнее, чем, например, мыши или осы. Может быть, он великан особой породы? С виду маленький, а на самом деле большой и потому двигается так осторожно, чтобы не раздавить всякую мелочь.
Он спустился с дерева и снова полез наверх. Получилось и в самом деле слишком медленно: вот рука взялась за ветку и застряла, хотя давно уже пора было бы нацелиться на следующую. А что делают вместо этого его глаза? Они уставились на руку. Значит, все дело в этом глядении. Дерево он уже знал как свои пять пальцев, но быстрее от этого не получалось. Его глаза невозможно было заставить торопиться.
И снова он забрался на дерево, уселся поудобнее на развилке. Четверть пятого. Времени еще много. Его никто не искал, разве что Шерард. Искал, но не нашел. Он вспомнил сегодняшнее утро. Запрягли повозку. Братья и сестры с каменными лицами наблюдали за тем, как он пытается забраться, всем уже не терпелось ехать, и к тому же им не нравилось, что он их брат. Джон знал, что, когда он делал что-нибудь в спешке, он выглядел странно. Особенно из-за глаз, которые у него в такие моменты всегда казались выпученными. Нежданно-негаданно ручка дверцы могла превратиться для него в спицу от колеса или конский хвост. И тогда он замирал на месте — наморщив лоб и тяжело дыша, беззвучно шевелил губами, а в это время остальные смотрели на него и ворчали:
— Опять ползет по буквам!
Они всегда так говорили, глядя на то, как он двигается. Отец сам придумал это выражение.
Он слишком медленно смотрел. Если бы он был слепым, он видел бы больше. Ему пришла в голову мысль! Он снова спустился, лег на спину и перебрал весь вяз в голове, снизу доверху, ветку за веткой, пока не выучил его наизусть. Тогда он завязал себе глаза чулком, нашел на ощупь нижнюю ветку и полез, громко считая. Метод оказался хорошим, но немного опасным. Он еще не вполне овладел этим деревом и время от времени делал ошибки. Он решил, что будет тренироваться до тех пор, пока не наловчится так, чтобы движения обгоняли счет.
Пять часов пополудни. Потный и задыхающийся, он добрался до развилки, сел и сдвинул повязку на лоб. Он не собирается
Сегодня за обедом отец рассказывал о каком-то французском диктаторе, которого свергли и который теперь совсем голову потерял. Когда отец прикладывался к «Лютеру и Кальвину», Джон хорошо понимал, что он говорил. И походка у него становилась другая: он шел, будто боялся, что земля сейчас расступится перед ним или грянет гром. Если Джону удавалось разобрать слово, ему тут же хотелось знать, что оно значит. «Лютер и Кальвин» — это пиво и джин.
Он поднялся с земли. Теперь он собрался заняться мячом. Он будет бросать мяч в стенку и пытаться поймать его, и так не меньше часа. Но прошел час, а он так ни разу и не поймал мяча, зато вместо этого получил порку и принял новые решения. Он сидел на корточках на пороге родительского дома и напряженно думал.
С мячом у него почти что получилось, потому что он нашел способ, как с ним бороться: главное, сосредоточить взгляд на одной точке. Он больше не следил за тем, как он подпрыгивает и падает, а смотрел в одну точку на стенке. Он знал, ему не поймать мяча, если он будет за ним следить. Он поймает его только в том случае, если будет подкарауливать его. Несколько раз мяч чуть было уже не попался в расставленную ловушку, но тут начались одни сплошные неприятности. Сначала он услышал слово «беззубый», так его теперь называли после вчерашнего. Пришел Том и другие, они хотели просто поглазеть. А потом началась игра в улыбки. Когда кто-нибудь улыбался Джону, он всегда отвечал улыбкой и ничего с этим поделать не мог. Даже если его при этом таскали за волосы или били по коленке, он продолжал улыбаться, потому что не успевал так быстро убрать улыбку с лица. Это очень нравилось Тому, и Шерард тут был бессилен. В довершение ко всему у него стащили мяч.
Кричать на крытой галерее возле Франклинова дома было строго запрещено. На крик вышла матушка Ханна. Не хватало еще рассердить отца. Обидчики знали, что она говорит и ходит почти как Джон. Она тоже не умела по-настоящему сердиться, и дерзкие мальчишки пользовались этим. На требование матери вернуть обратно то, что взяли, они бросили ей мяч, но бросили так сильно, что она не успела его поймать. Дети выросли и не слушались взрослых, если те были медленными. Тут появился отец. Кого он отругал? Матушку. Кого побил? Джона. Растерявшемуся Шерарду он велел больше не показываться на глаза. Вот как оно все вышло.
Смотреть подолгу в одну точку оказалось полезным и для другого: это помогало думать. Сначала Джон видел только крест в центре площади, потом к нему добавились другие вещи: ступеньки, дома, повозки, он видел все, но при этом ему не нужно было подгонять свои глаза, заставляя их перескакивать от предмета к предмету. Одновременно у него сложилось в голове объяснение всех его бед в одну единую картинку, в которой совместились и ступеньки, и дома, и дальний горизонт.
Здесь они все знали его и знали, как ему приходится постоянно напрягаться. Ему нужно найти других людей, которые будут больше походить на него самого. Где-то же должны быть такие наверняка. Быть может, они живут далеко-далеко. Там он скорее научится быстроте. К тому же ему хотелось увидеть море. Здесь из него ничего не выйдет. Джон твердо решил: сегодня ночью он уйдет! Матушка все равно его защитить не может, он ее тоже, он только ей в тягость. «Со мною не так просто, — прошептал