Петр Чайковский, или Волшебное перо
Шрифт:
Страшная путаница здесь объяла оркестр. И почти доконала его, рассыпала. Напрасно перепуганный дирижер, словно фокусник-китаец, дергал своей дирижерской палочкой. Напрасно, потому что многие музыканты побежали из ямы вон. А некоторые даже полезли со страху под стулья.
В это же время Хандра и Зависть стали летать по залу и обрызгивать публику чем-то невидимым, но сильно отдающим смолой и серой.
Правда, отвратительные их ухищренья в зрительном зале мало кто заметил. Оттого, что каждый, как уже говорилось, был занят своим делом: Император всё
Но остальная публика стала кое-что замечать, стала о кое о чём догадываться. Стали раздаваться возгласы недоумения, даже недовольства.
И здесь трубач оркестра, так и не покинувший своего поста, несмотря на то, что в трубу его заполз огромный тарантул, — неожиданно взял несколько высоких и пронзительных нот. Это были особые ноты. Главные ноты одной из симфоний Петра Ильича. (А симфонии — это самые длинные и сложные, но зато и самые почтенные произведения для симфонического оркестра). Так вот: это были звуки из симфонии Чайковского. И назывались они — темой Сладкой Печали.
И как только прозвучала эта тема, всё сразу стало на свои места. Принц Дезире протер глаза и сделал шаг вперед. Охотники затрубили в рога. Музыканты вылезли из-под стульев и чинно на них расселись. Император наклонился к Императрице и сказал: «Душа моя, нам пора…»
Звуками трубы была разбужена и Спящая красавица. Её не удалось усыпить навсегда! Под стрекотанье струнных и ритмичное постукиванье барабанов поплыла она в быстром и легком танце. И некоторым зрителям даже показалось, что Спящая Красавица — это сама музыка, сошедшая с театральных, а может, и вполне натуральных небес…
Ну а жуки, тарантулы, пиявки и прочие химеры исчезли так же быстро, как и явились. И никто их в тот вечер больше не видел. Только старый капельдинер, приставленный охранять пожарную лестницу, успел краем глаза заметить, как прошмыгнули и скрылись в театральном подземелье три удивительные тени: одна тонкая, как щепка, другая раздутая, как пузырь, и с ними третья — огромная и неуклюжая, согнутая буквой «Г»…
Пораженный всем этим Петр Ильич стоял в это время за кулисами. И, если честно сказать, смотрел в потолок. Ему казалось, что там, в вышине, меж крючьев, канатов и рей, плещется белое платье феи. Феи Сладкой Печали…
Да, да! Фея улыбалась ему и махала кружевным платком. Улыбалась до тех пор, пока счастливой свадьбой не закончился балет. Пока публика не стала неистово кричать: «Браво!», вызывая на сцену автора…
Вот как раз в это время фея и исчезла. Видимо, испугавшись криков. А может, и по какой-нибудь иной причине. Петр Ильич же был выведен на сцену. И кланялся публике. И хоть и был он счастлив, — на ресницах его дрожали слезы. Наверное, оттого, что нигде — ни в зале, ни за кулисами — не мог он отыскать свою ненаглядную фею, свою лучшую и вернейшую любовь…
Ну а публика продолжала неистовствовать! Она хотела видеть и лобызать автора! Хотела вдоволь насладиться его чудаковатостью и смущением!
Однако Петра Ильича в театре
Ну да, было так или не было, — теперь проверить трудно! Ведь прошло с тех пор более ста лет. Так же, как между первым и вторым актами балета «Спящая красавица», о котором говорили, что эта сама Музыка. Та музыка, которая остается порой несыгранной, не разбуженной. Как принцесса Аврора.
А ведь стоит этой музыке, этой принцессе, по-настоящему уснуть — и мир лишается красоты, становится грубым и злым. Стоит пробудиться, и мир снова становится восхитительным и прекрасным…
Итак, прошло более ста лет с тех пор, как в Петербурге, в Мариинском театре, был представлен балет «Спящая красавица». И так ли всё было, как здесь рассказано или нет, проверить трудно.
Но вот зиму-то слякотную и проверять не надобно! Хандру петербургскую и ворошить нечего! Они-то, без сомнения, были!
И наваливались, как сон, как болезнь на дивную северную столицу.
Наваливались до тех пор, пока вконец не залепили сизой ватой театр, зрителей, оркестрантов, танцовщиц…
И одинокого чудака в шубе, но без шапки, преследуемого разбитой, гремящей на поворотах всеми своими сочленениями каретой…
Глава шестая.
Волшебное Перо и Дама Пик
А после хандры и тумана — зима! И нет тусклых фонарей, нет слякоти, нет Петербурга! Замело всё, засыпало! Лишь полыхает огнями над огромным сугробом верхний этаж одинокого барского дома.
Это Подмосковье, городок Клин, дом, который нанимает сочинитель музыки господин Чайковский.
В прихожей верный слуга и домоправитель Алексей Сафронов, только что выбегавший на улицу, топает ногами и трёт щеки. Мороз! Круглолицый, аккуратно одетый Алексей с удовольствием прислушивается к шуму, доносимому со второго этажа, из гостиной.
А в гостиной оживление и беготня. И если заглянуть в щёлку двери — видно, как снуют по деревянному паркету господа и дамы в самых невероятных костюмах. Однако Петра Ильича среди них нет. Он сейчас только должен возвратиться со своей ежевечерней прогулки, на которую никогда никого не берет. Его-то как раз и выбегал встречать Алексей Сафронов.
Наконец слышатся шаги. Слышно, как Чайковский стряхивает с себя на крыльце снег. Как снимает в передней шубу. Как притопывает замерзшими ногами, как поднимается по лестнице на второй этаж в гостиную.