Пират
Шрифт:
А здесь сама власть ему в ножки кланяется: подсоби!
– С превеликой охотой,– подхватил браконьер и стал одеваться.– Не ровен час, еще кого рванет...
– Василь Тимофеич, того... задворками пройдем. Чтоб лишних глаз не было...– зачем-то понизив голос, предложил лейтенант.– И чтоб об этом деле – ни гугу...
Дорогой Ломов что-то говорил, но Васюков не Мог связать слова в общий смысл и не понимал, о чем он говорит.
Наконец они на взлетной полосе. Остановились в десяти метрах от собаки. Ближе она не подпускала, грозное! прорычала.
Лейтенант оглянулся. На аэродроме никого
Пират глядел в глаза человека и не двигался.
Васюков опустил оружие и жалобно, как-то по-мальчишески сказал:
– Не могу, Тимофеич. Убей, не могу... Давай-ка ты, а?...
Ломов снял с забинтованной правой руки рукавицу, пряча презрительную кривую усмешку, принял пистолет.
Пират заметался, залаял.
Выстрел в чутком морозном воздухе прогремел, как из пушки.
Пират высоко подпрыгнул сразу всеми лапами и рухнул на утоптанную площадку возле конуры.
Ломов подбежал к собаке, склонился.
– Спеклася! – бросил он, довольный своим метким выстрелом. Пуля навылет пробила голову возле левого уха.
Тайга была рядом, в ста метрах от взлетной полосы. Ломов и лейтенант шагали целиной. Браконьер тащил Пирата за задние ноги, часть спины, шея и голова волочились по снегу.
Возле стылой лиственницы Васюков расчистил унтом глубокий снег, а потом принялся долбить ломиком мерзлую землю. Долбил долго, весь вспотел. Вечная мерзлота подавалась с трудом, Ломов же со своими перевязанными ладонями не помощник.
– Да хватит тебе, лейтенант,– сказал Ломов.– Всякому кабысдоху могилу рыть... Велика честь!
Он ногой столкнул Пирата в неглубокую яму, кое-как присыпал мерзлыми комьями, а потом и снегом. Хохотнул:
– Прими, господи, раба твово новопреставленного... Аминь!
По ночам в Уреме хозяйские собаки, которым не сиделось дома, собирались в большую стаю. Они гоняли из конца в конец по единственной улице поселка, пугали запоздалых прохожих, особенно приезжих, городских, и, сытые, откормленные, задирали бродячих, вечно голодных собак, которых никогда не допускали в свою стаю.
После полуночи они бежали за аэродром, на большую таежную поляну: громкое лаяние и рычание под темными окнами изб не нравилось спящим людям. Тут же им никто не мешал. Здесь они играли, дрались. Случалось, после особенно жестокой битвы на снегу оставалось бездыханное окровавленное тело. Тогда бродячие собаки, наблюдавшие из тайги за схваткой, подкрадывались к трупу, волокли в дебри и жадно пожирали его.
Сучка Тайга тоже бегала со стаей. Это была здоровенная, умная, с отличным чутьем, хорошо натасканная промысловая лайка. Хозяин ее любил и ценил, но вид у Тайги, правда, был страшноватый. Года полтора назад, спасая хозяина от верной гибели, побывала она в медвежьих лапах, Потапыч оставил ей метины на всю жизнь: вместо правого глаза – пустая глазница, вместо густого меха на правом боку – содранная шкура; кроме того, у собаки была порвана ноздря и выдрано одно ухо.
Вдоволь наигравшись в стае, Тайга затрусила восвояси, но что-то заставило ее остановиться на заснеженном аэродроме. Она потянула ноздрями морозный воздух. Терпко пахло дымом из печных труб, псиной, снегом, скотиной.
Тайга замерла. Она не доверяла собственному нюху. Когда слух ее уловил слабое, приглушенное толщей земли поскуливание, лайка бросилась «на бугор и заработала одновременно мордой, передними и задними ногами. Мелкие комья веером летели в разные стороны, бугор быстро таял. Морда уткнулась в бок Пирата. Лайка ухватилась за него клыками, упершись крепкими ногами, рывком вытащила Пирата из неглубокой ямы.
Тайга узнала Пирата: не раз видела его на аэродроме. Держал себя пес с большим достоинством, никого к себе не подпускал, дружбу с бродяжками, которых хозяйские собаки презирали и за собак-то не считали, не водил. Пират совсем не походил на униженных, с поджатыми хвостами бездомных псов, хотя сам не имел ни дома, ни хозяина...
Тайга обнюхала кобеля с головы до ног, потом оттаяла дыханием, слизнула натекшую в глазницы кровь и усиленно заработала языком, врачуя ранки на лбу и затылке. Пират дрыгнул задними лапами, проскулил, затем попытался приподнять голову. Но шея совсем не держала ее.
Она вновь слизала натекшую в глазницы кровь. Села.
Вскочила. Коротко взвыла. И длинными прыжками, по брюхо увязая в снегу, бросилась домой.
Она с разгону перемахнула низкий плетенек и залаяла громко, беспрерывно, заскребла когтями по обледенелой двери.
В сенцах раздался надсадный кашель, стукнула щеколда и морозно скрипнула дверь. На крыльце показался низкорослый, почти квадратный, как пень, человек. На исподнее был наброшен полушубок, короткие толстые ноги обуты в тупоносые катанки.
Хозяин знал, что пес зря не разбудит. Вспомнил он, как прошлой зимою волк скотину в хлеву хотел порезать. Тайга помешала. Знатные унты вышли из шкуры того волка!
– Щас, лапушка, щас, милушка, погодь тута, я мигом обернусь. Не мельтешись, не мельтешись!...– заспешил хозяин.
Через несколько минут он вновь, одетый, появился на крыльце, на ходу щелкнул карабинным затвором.
Но лайка повела человека не на задворки, к лесу, а вдоль улицы поселка и дальше, за аэродром.
– Н-нуу, это дело не пойдет,– разочарованно сказал он.– За кордон повела...
И хотел повернуть обратно. Лайка ухватила его за полушубок, потянула к лесу.
– Не балуй! Сказано: не пойду! День на охоту дан, бестолковая!
Собака взвизгнула от досады, посеребренной тенью метнулась прочь. Вскоре неподалеку раздался такой громкий нескончаемый лай, что хозяин пошел по заснеженной целине, выше колен проваливаясь в сугробы.