Покоренный ее красотой
Шрифт:
– Я знаю, что вы не беременны, – неохотно призналась миссис Хатчинс. – Но я никогда бы не поверила в это, глядя на вас сейчас. – Она снова прочистила горло. – Если хотите знать мое мнение, я бы прикрыла этот ваш бюст чуть больше. Ваше декольте неприлично. Я не раз пыталась сказать вам об этом за те два месяца и двадцать три дня, что я живу в вашем доме.
Линнет сосчитала до пяти, прежде чем ответить:
– У меня нет другого бюста, миссис Хатчинс, все носят платья такого фасона. В моем декольте нет ничего особенного.
– Вы выглядите в нем как парусник, – сообщила компаньонка.
– Парусник?
– Именно. Из тех, что побывал во многих гаванях!
– По-моему, это первая шутка, которую я слышу от вас, – заметила пораженная Линнет. – Подумать только, а я опасалась, что у вас нет чувства юмора.
Уголки губ миссис Хатчинс неодобрительно опустились, но она воздержалась от дальнейших замечаний и отказалась сопровождать Линнет вниз, в гостиную.
– Я не имею никакого отношения к тому, что произошло с вами, – заявила она. – Это небесная кара, так и передайте своему отцу. Я сделала все, что было в моих силах, чтобы привить вам моральные принципы, но было слишком поздно.
– Мне кажется, это несправедливо, – возразила Линнет. – Даже самый легкий парусник должен иметь шанс побывать хотя бы в одной гавани, прежде чем пойти ко дну.
Миссис Хатчинс ахнула.
– И вы еще смеете шутить?! У вас нет понятия о приличиях – ни малейшего! Думаю, мы все знаем, кого в этом винить.
– А я думаю, что я лучше понимаю, что прилично, а что нет, чем большинство людей. В конце концов, миссис Хатчинс, это я, а не вы, выросла подле моей матери.
– В этом корень зла, – мрачно улыбнулась компаньонка. – Одно дело, если бы ее милость была дочерью суконщика, сбежавшей с лудильщиком. Кого интересуют подобные особы? Ваша мать крутила романы у всех на виду. Она не грешила тайком, а выставляла свою порочность напоказ!
– Крутила романы, – повторила Линнет. – Это что-то библейское, миссис Хатчинс?
Но компаньонка не удостоила ее ответом и, поджав губы, покинула комнату.
Глава 2
Замок Оуфетри, Пендайн, Уэльс
Фамильное гнездо герцогов Уиндбэнкое
Пирс Йелвертон, граф Марчент и наследник герцога Уиндбэнка, испытывал довольно сильную боль. Он давно усвоил, что думать об этом неудобстве – какое нелепое слово для подобных мучений – значило бы дать ему власть, которую он не желал признавать. Поэтому он притворился, будто не замечает боли, и немного сильнее налег на трость, уменьшив нагрузку на правую ногу.
Боль и тот факт, что ему приходится стоять здесь, тратя время на настырного идиота, сделали его раздражительным.
– Мой сын страдает от острой диареи и боли в животе, – сообщил лорд Сэндис.
Сын Сэндиса лежал на постели, осунувшийся и желтый, как скатерть, закапанная чаем. На вид ему было лет тридцать, и он выглядел невыносимо набожным со своим длинным лицом. Хотя, возможно, этим он был обязан молитвеннику, который сжимал в костлявых пальцах.
– Мы в отчаянии, – сказал Сэндис. Вид у него действительно был отчаянный. – Я приглашал к нему лучших лондонских
– Типичная история, – отметил Пирс без особого интереса. – Видимо, одним из болванов, к которым вы обращались, был Сиднем. Он одержим серными примочками. Прописывает их даже при ушибе пальца. Вместе с опиумом, конечно.
Сэндис кивнул:
– Доктор Сиднем надеялся, что сера облегчит страдания моего сына, но она не помогла.
– И не могла помочь. Сиднем достаточно глуп, чтобы быть принятым в Королевский медицинский колледж, что само по себе говорит о многом.
– Но вы…
– Я поступил туда исключительно из жалости к ним. – Пирс помолчал, глядя на сына Сэндиса, который выглядел хуже некуда. – Видимо, вам не пошел на пользу весь путь, который вы проделали, притащившись в Уэльс, чтобы показаться мне.
Тот удивленно моргнул, затем неуверенно отозвался:
– Мы ехали в карете.
– Воспаленные глаза, – отметил Пирс. – Признаки недавнего кровотечения из носа.
– И каковы ваши выводы? Что, по вашему, ему нужно? – спросил Сэндис.
– Для начала вымыться. Он всегда такого цвета?
– У него желтоватая кожа, – подтвердил Сэндис. – Наследственность, но не с моей стороны. – Это было еще мягко сказано, учитывая багровый цвет его носа.
– Вы никогда не объедались миногами? – спросил Пирс у больного.
Тот уставился на него с таким видом, словно у него выросли рога.
– Миногами? А что это такое? Я никогда их не пробовал.
Пирс выпрямился.
– Он не знает историю Англии. Лучше бы он умер.
– Вы спросили, не объедался ли он миногами? – уточнил Сэндис. – Он терпеть не может морскую пищу. Особенно угрей.
– Он еще и глухой. Генрих Первый обожал миноги. Один из многих безумных королей, правивших этой страной, хотя не такой безумный, как нынешний. И все же Генрих был достаточно туп, чтобы объесться миногами и умереть от этого.
– Я не глухой! – заявил больной. – Я слышу не хуже других, если люди говорят нормально, а не бормочут себе под нос. У меня болят суставы. Вот в чем проблема.
– Вы умираете. Вот в чем проблема, – возразил Пирс.
Сэндис схватил его за локоть и оттащил в сторону.
– Не говорите таких вещей в присутствии моего сына. Ему всего тридцать два года.
– У него тело восьмидесятилетнего. Наверное, прожигал жизнь, путаясь с актрисами?
Сэндис возмущенно фыркнул:
– Нет, конечно! Наша семья происходит от…
– Лунатиков? Потаскушек? Жуликов, мопсов, макрелей? Впрочем, макрели возвращают нас к теме разговора, а вы уже сказали, что он терпеть не может морепродукты. Но как насчет рыбок женского рода?
– Мой сын – служитель церкви! – возмутился Сэндис.
– Ну, тогда понятно, – протянул Пирс. – Людям свойственно лгать, но церковники превращают ложь в искусство. У него сифилис. Церковники сплошь и рядом страдают этим недугом, и чем набожнее, тем чаще. Мне следовало догадаться, как только я увидел молитвенник.