Полуночное солнце
Шрифт:
– Может, пойдем посмотрим дом прямо сейчас?
– Не торопись. Сначала я хочу как следует прогуляться после стольких часов за рулем. – Когда она скорчила недовольную рожицу, он добавил: – И тебе тоже неплохо прогуляться после этой пиццы, а то скоро превратишься в толстенькую косулю.
За пару мгновений ее лицо сморщилось, затем на нем отразился гнев из-за того, что она чуть не расплакалась на публике, и даже Джонни не рискнул засмеяться.
– Папа ведь сказал «превратишься», а не «превратилась», – утешила ее Эллен. – Я бы хотела посмотреть на вересковые пустоши, а ты разве нет? Вдруг завтра не получится погулять.
Бена так и подмывало отправиться прямиком в лес, но он не хотел вызвать еще одну ссору. На улице он извинился перед Маргарет, но та вырвала у него
Не успел Бен ступить на эту тропинку, как ощутил, что готов бродить здесь целыми днями. Замерзшая трава была пружинистой, как проволока, время от времени что-то похрустывало под ногами. Искрящаяся изморозь подчеркивала ажурность вереска, крохотные хрустальные шарики, висевшие на кустиках утесника вдоль тропинки, переливались в лучах догорающего солнца. Примерно в миле выше по склону, на фоне растительности, сиявшей в лучах заката, все гротескные формы утесов из известняка вырисовывались особенно четко. Темно-голубое небо над головой казалось твердым и замороженным ночью, которая уже сгущалась за горизонтом – ему представилось, как синий лед расползается по небу, вынуждая солнце идти на закат. Одинокая птица, зависшая над западным кряжем, испустила тонкий, пронзительный крик, и показалось, что весь ландшафт вторит этой ошеломительно ясной ноте.
Джонни побежал вперед в поисках луж, на которых можно разбивать лед, и Эллен торопливо зашагала за ним. Маргарет сделала несколько шагов и обернулась, явно обескураженная такой огромной пустотой.
– Папа, быстрее, а то мы отстанем.
Ему показалось, она встала между ним и его пониманием этого пейзажа, смыслом, который он почти смог уловить. Когда они с Маргарет нагнали остальных у скального выступа, Джонни уже стучал от холода зубами.
– Здесь, наверху, чудесно, но, кажется, нам лучше пойти обратно, – сказала Эллен.
– Вы возвращайтесь втроем. А я скоро спущусь.
– Я бы не стала оставаться здесь одна. Стемнеет так быстро, что и не заметишь, а нужно видеть тропинку.
Он так и стоял, словно вкопанный, глядя, как она ведет детей по тропинке в сумерки, которые как будто сгущались по мере того – и это было очевидно, хотя и совершенно непонятно, – как уменьшались три фигуры. Когда Эллен бросила на Бена взгляд, в котором читались и мольба, и укоризна, он потащился за ними следом, понимая, что его влечет обратно, в пустоши. Поля и вересковые заросли за железнодорожными путями тянулись до самого горизонта, но дело было не только в пейзаже – бесконечность пространства, к которому он, как ему казалось, приближался, была обширнее этого. Должно быть, он предчувствовал ночь, притаившуюся за горизонтом, ночь на краю безграничной тьмы, и на какой-то миг он ощутил, что край этой темноты гораздо ближе и нависает над самым Старгрейвом. Это, конечно же, был Лес Стерлингов, и ночь пришла сначала под деревья, а уже потом расползлась дальше, словно стекая с верхушек сосен до самой земли.
Не успел он добраться до приступка у стены, а лес уже навис над ним. Хотя до ближайших деревьев было несколько сотен ярдов, ему казалось, что тень леса падает на него, леденящая, бодрящая тень, которая помогла ему разглядеть первую звезду на восточном небосклоне, яркую, немигающую звезду – символ ясности, которой он так стремился достичь. Но тут Эллен принялась корчить ему рожицы с другой стороны стены.
– Похоже, ты решил пустить здесь корни, – сказала она.
Пока он топал вслед за ней в Старгрейв, зажглись фонари. За цепочками желтых огней, напоминавших огромное двойное ожерелье, тянулся к вечерней звезде силуэт дома Стерлингов. Бен пристально глядел на него, когда Джонни спросил:
– Мы сейчас туда пойдем?
– Я же сказал, не надо торопиться. Завтра у нас будет полно времени.
– Не забывай, последний раз папа был здесь примерно в твоем возрасте, – вставила Эллен. – Наверное, все это странно
– Тогда пойдем на детскую площадку, которую я тут видела, – предложила Маргарет.
Когда они с Джонни побежали в сторону площади, Бен спросил Эллен вполголоса:
– В каком смысле «странно»? Скажешь мне потом?
Игровая площадка находилась на самом верхнем изгибе Черч-роуд, между церковью и школой. Два фонаря стояли часовыми при входе, но на площадке никого не было. По цепочкам фонарей и освещенных окон домов, выстроившихся плотными рядами, было видно, как улицы, извиваясь, спускаются к железной дороге; церковь и школа возвышались массивными сгустками полумрака, оживленные лишь отблесками света на кирпичной кладке и стеклах окон. Ничто из увиденного не вызвало в Бене никаких чувств, кроме обезличенной ностальгии – все детские воспоминания, порожденные этим зрелищем, оказались слишком далекими и ничтожными, чтобы стоило за ними гнаться. Он подошел поближе к Эллен, которая бежала на месте, чтобы согреться, пока дети, толкаясь, усаживались на качели; а когда они начали раскачиваться – кто выше, – с каждым новым движением все дальше уносясь в темноту, тени от цепей вытянулись до самого леса.
– Так в каком же смысле это «странно»? – снова спросил Бен.
– Я подумала, на тебя, наверное, нахлынуло разом так много воспоминаний, что требуется время, чтобы в них разобраться. Мне показалось, ты пока что не хочешь возвращаться в дом.
Значит, она не заметила лица в окне спальни. Теперь, когда он удостоверился в этом, его неожиданно охватила грусть.
– Я не вспомнил ничего такого, чем стоило бы поделиться, – признался он, пожимая ей руку.
Пока все семейство возвращалось в гостиницу, Бен чувствовал, что он не вполне с ними, – он словно уже был на пути туда, куда обязан отправиться. За ужином он говорил Маргарет и Эллен, как прекрасно они выглядят, помог Джонни нарезать бифштекс и незаметно поднял кусочки, которые тот уронил на ковер, – все это время поддерживая непринужденный разговор о разных пустяках. Супружеская пара в вечерних костюмах, единственные их соседи в обшитом деревянными панелями обеденном зале, занимавшем половину нижнего этажа гостиницы, поглядывала на них с все нарастающим одобрением. Когда Стерлинги поднялись, собираясь уходить, женщина жестом поманила к себе Эллен.
– Ваша семья делает вам честь, – сказала она.
Когда дети вышли из ванной, Бен пересказал им сюжет своей будущей книги, о маленьком мальчике, которому приходилось поддерживать огонь, чтобы не выпустить на волю духов льда. И этим вечером вся история представилась ему настолько ясно, что, будь они дома, он тут же начал бы писать. Он набросал несколько заметок, пока Эллен укладывала детей, а когда она вернулась к нему, он уже принял решение:
– Ты выглядишь усталой, – сказал он. – Не возражаешь, если я пойду прогуляться, а?
– Только не буди меня, если я уже буду спать, когда ты вернешься. Ты же не на вересковую пустошь пойдешь в такой час?
– Конечно, нет.
Он поцеловал и обнял Эллен, сам удивляясь своему нежеланию ее отпускать. Должно быть, это чувство вины за то, что он с такой легкостью скрыл от нее свои намерения. Он снова поцеловал ее на прощанье и быстро вышел из комнаты, потом – из гостиницы, направляясь к дому Стерлингов.
Глава пятнадцатая
Рыночная улица была пуста. Экраны телевизоров во многих домах мерцали, словно блуждающие огоньки. Пока Стерлинги ужинали в гостинице, снаружи еще сильнее похолодало. Холод и звук собственных одиноких шагов будоражили Бена, он чувствовал себя почти как в детстве: один на ночной улице незадолго до Рождества. За фонарем, стоявшим рядом с газетным киоском на самой окраине Старгрейва, поблескивало асфальтированное шоссе, вдоль которого выстроились несколько последних домов. Но они словно потонули в ночи, когда вперед выступил дом Стерлингов, подобный монолиту, увенчанному короной из каменных труб и звезд. Ни в одном из окон, сливавшихся с кирпичной кладкой, не было света, и Бену дом показался еще чернее, чем ночь вокруг, таким же темным, как лес, нависавший над ним сзади.